Заводь. Люфтменч

Майя любила брать Тима за руку, когда шла впереди и показывала дорогу. Для неё, может, этот жест был не более чем показателем лидерства, однако Тим расценивал его как знак особенного расположения. По крайней мере, такой образ мыслей был более приятен. Они уже забрели куда-то далеко на окраину Города, где, как считал Тим, не могло быть ничего действительно интересного, кроме круглого, как блюдце, пруда с утками и какой-то церкви. Был, правда, ещё и гаражный кооператив, представлявший из себя батареи кирпичных гаражей с плоскими битумными крышами, выстроившиеся вдоль пыльных, всех в кочках и колдобинах, дорожек. В гаражах можно было стырить какую-нибудь монтировку или разводной ключ, но больше пользы, конечно же, приносили деньги, вырученные в гараже под номером сто восемь: там парни из окрестных новостроек организовали мастерскую и за символическую плату чинили всё, что приносили соседи. Тим давно знал их, они с радостью давали ему разные халтуры и делили выручку. Получали, конечно, зачастую две копейки и ящик пива - но всё равно, честно заработано.

Они зашли через скрипучую железную калитку. Майя огляделась.

Смеркалось. Из открытых гаражей пахло бензином и машинным маслом. В тишине чуть слышалось, как порыкивают моторы и гогочут мужики. Где-то вскрикивали птицы, спрятанные в деревьях за забором. Майя боялась, что повстречает здесь кого-то, кто видел её один раз, но запомнил лицо: тогда бы стало очень стыдно перед Тимом. Она вела его по пыльной дорожке на жёлтый свет - к гаражу с носом. Ребята из мастерской рассказывали об этом гараже, где часто проходили шумные вечеринки весёлой компании, которая всегда была так же рада новым гостям, как и радушная грузинская свадьба. Ещё в апреле, когда становилось тепло, молодёжь выходила из подъездов, и гараж с носом открывал свои ворота.

- Почему с носом? - поинтересовался Тим.

Майя улыбнулась.

- Он же Алекса Ростокина бати - а батя доктор, лор. Когда гараж строили, мастера надыбали где-то этот самый нос (Алекс говорит, нос Ильича) и поставили над дверями.

- Вот оно как... Интересно.

Они вошли в распахнутые ворота - и взгляд Тима зацепился за гипсовую Венеру Милосскую с обёрнутым вокруг шеи малиновым боа. Полы были устланы стоптанными паласами, по которым лежали разбросаны разномастные диванные подушки. Стены завешивали пёстрые отрезы, покрывала с бахромой по краям, обложки виниловых пластинок и открытки. Тим разглядывал блеклые виды Киева, Минска и Риги, пока Майя беседовала о чём-то с самим Алексом Ростокиным, сидевшим за барабанной установкой. Кажется, сейчас Тим почувствовал жгучую ревность и счёл Ростокина достойным соперником: он и старше, и рок-группа у него своя, и вот этот вот гараж с носом. Что Тим перед ним? - этакий косматый парниша, у которого ни кола ни двора - да только пара армейских ботинок. Девушкам же обычно нравятся мажоры...

Безрукая Венера, искорябанная ручкой, вся в татуировках маркером, беспомощно смотрела на него. Какой-то здесь свой уют - не как в других гаражах или в мастерской. Цветная новогодняя гирлянда обвилась вокруг ржавых балок, перемигивалась розовым, зелёным и голубым.

По хлипкой лесенке с чердака чинно спускалась девица - важная такая, на каблуках, с идеально прямой спиной. В чешуйках серебристых блёсток её платья играли, слепя глаза, пёстрые отсветы фонариков. Тим с недоумением смотрел на её необъятную аэродинамику, русым облачком распушившуюся вокруг головы, на золотистые босоножки на высоких шпильках. Он не замечал, а девица всё-таки ставила ноги под углом - куда более занятно выглядели чёрные колготки в крупную сетку. Так нелепо и гордо, как эта девочка, не выглядели все старшеклассницы из Интерната, вместе взятые: ни тощая Лизочка, сочетающая исключительно розовый и сиреневый, ни Катька со своими деревенскими ситчиками просто не могли сравниться с нею.

Тим обернулся к Алексу, спрятавшемуся за барабанами. Простой он такой - в футболке, в накинутой на плечо олимпийке. Беседует он о чём-то с Майей, мило улыбается. Всё равно, неприятный он. А девчонка в серебряном платье и на каблуках - его сестра, в дружеском кругу именуемая Натали. Мелкая такая, да пафосная, вся из себя - отметил Тим, возвращаясь мыслями обратно к стене с открытками. Кто, интересно, ещё будет?

- Тимка! - радостно воскликнули у него за спиной, и кто-то дружески похлопал его по плечу.

Это пришли ребята из мастерской. Тим им, конечно же, очень обрадовался, но и забыть про Майю тоже было бы кощунством. Он подозвал её - она засмущалась - и представил товарищам по мастерской, а те, в свою же очередь, перекинулись друг с другом странными взглядами. Тим не заметил, как не заметил и того, что у Майи похолодели руки и ещё сильнее покраснело лицо. Она тоже сделала вид, что всё нормально, заулыбалась густо напомаженными губами - только глаза её стыли невесело. Тим не видел ничего этого, глядя на её милое лицо, а ребята уже открыли бухло, потому что Алекс объявил:

- Можно и начинать уже.

- Можно, - вторила ему Натали.

Её платье ослепительно переливалось, отражая цветные фонарики, когда она двигала бёдрами в такт бьющей по ушам музыке. В углу, к которому не продирался свет, обжималась парочка - какая-то подружка Натали и один паренёк из тех, кто перебивался халтурой в тех же гаражах. Тим исступлённо наблюдал за происходящим, вместе с Майей и парой товарищей распивая водку. Сначала казалось, гараж с носом был приятнее без шумной толпы, уже вырвавшейся со светом на тёмную пыльную дорогу, но с каждым горьким глотком из бутылки, которая передавалась по кругу одна на четверых, всё становилось проще и приятнее. Даже страшненькая деваха в огромной синей кофте, пристроившаяся у самых ног ребят из группы и восторженно глядевшая на безымянного басиста, становилась всё симпатичнее и симпатичнее. Тима даже не посетило и тени возмущения тогда, когда Майя взяла предложенную кем-то папиросу и закурила.

Деваха в синей кофте поднялась на ноги. Оказалось, на ней и не кофта вовсе, а короткое платье. Под платьем - совершенно не подходящие чёрные колготки, делающие её похожей на дешёвую проститутку, и белые кроссовки «адидас». В попытках привлечь к себе внимание басиста, она начала танцевать, но получалось комично и неуклюже, похоже на судорогу, или как если бы по её телу пропускали электрический ток.

- Иди отметься, - обратился к Тиму Майя, протягивая чёрный маркер.

- Чего? - не понял он.

- На Венере отметься, чувак, - подсказал кто-то из товарищей. - Традиция!

- Ладно, - пожал плечами Тим и, взяв маркер, пошёл продираться к гипсовой статуе через запах пота, спиртного, табака и гаражей.

Пока он раздумывал, как бы увековечить своё присутствие в гараже с носом на гипсовом теле беспомощной Венеры, которой бы стоять в музее, среди разгорячённой толпы мелькнула девица в розовых лосинах. Что-то сейчас будет - наверное. Тим наскоро, одной рукой придерживая розовое боа, вывел на ключице у Венеры округлый контур члена и быстро вернулся обратно. Ему, естественно, потом сказали и даже показали, что его идея была далеко не оригинальна. А пока - девица в розовых лосинах танцевала стриптиз, и все дружно скандировали: «Сись-ки! Сись-ки!».

И они бы всё так же продолжали веселиться, но тут в гараж с носом ввалилась очередная компания. Гараж уже, казалось, готов был разорваться от кучи народа и шума, гвалта, но героически оставался стоять и тогда, когда бушевавшую толпу потеснила та самая группа новоприбывших. Среди них был Мансур - высоченный кавказец с густыми чёрными бровями и строго глядящими из-под них такими же чёрными глазами. Тим встречал его на некоторых других тусовках Города, иногда - на улице в окружении этакой «банды». Он - постоянно говорили - ведёт себя, как вели себя его предки-горцы, и придерживается всё тех же моралей.

Мансур принялся обходить гараж, оценивая происходящее высокомерным взглядом. Шёл он, держа руки в карманах спортивных брюк, сутуля плечи, - как будто бы это он был здесь хозяином, а Алекса всего лишь пригласили развлекать гостей. Уж больно сильно он своей важностью напоминал Шпагина - особенно когда остановился у гипсовой Венеры Милосской и с интересом принялся разглядывать граффити на её белом теле.

Далее Мансур двинулся к компании из четырёх человек, среди которых был и Тим. Кто-то предложил ему присоединиться, подал бутылку, на дне которой плескалась водочная горечь, но Мансур гордо выставил руку, демонстрируя тем самым, что отказывается. Презрительный взгляд его прожигал Майю - а она, пьяная, смело смотрела ему в глаза.

- Пидорасы вы, раз из одной бутылки с этой шалавой пьёте, - зло заговорил он. - Она в рот у всего Города брала.

Тима передёрнуло, он оглянулся на Майю. По спине прокатился озноб колких ледяных мурашек. Майя же, верно, сохраняла спокойствие, но лишь глаза ей застила тонкая слёзная пелена.

Тим сорвался с места и набросился на Мансура, вцепился обеими руками в ворот его олимпийки.

- Что? что ты сказал?!

- Она - шлюха! - повторил настойчиво Мансур, отталкивая его от себя.

Тим отлетел на несколько шагов назад, но тут же вновь бросился с кулаками. То ли это горькая так вскружила голову, то ли жгучее чувство обиды, то ли всё вместе - но он позабыл, как всё болело после той драки в подворотне. Вот и вышло, что Мансур подрался с интернатским, и того пришлось выпроваживать из гаража с носом, потому как Мансур имеет авторитет в этом районе, а Майка и вправду шалава.

Она вырвалась из поля зрения фонарей и опустилась на пыльную траву, пучками торчавшую из-под ржавого забора, что окружал маленький гаражный кооператив по периметру. Досюда противный ветер доносил отголоски веселья. Было темно, холодно и одиноко - как и в любую ночь. Бледные новостройки, погрязшие в ночи, с насмешкой смотрели редкими жёлтыми глазёнками. Привычная пустота разбавлена сизым дымом и спиртом и хочется рыдать, потому что не получилось напиться до потери памяти. Как же горек стыд...

Дома - мать и горе на дне бутылки. Более жуткого места на свете нет. Малых кормить чем-то надо. Плохо, мерзко - а кто ещё в дом кусок хлеба принесёт? и где его взять - хлеб-то этот?

Всё равно стыдно, сколько бы ни было оправданий. Майе легче было ужиться с постоянным чувством ужаса, преследовавшего её в любой точке Города: она видела всю его грязь. От этого почему-то было гораздо легче отвлечься, чем от острого стыда, с каждым днём всё сильнее впивающегося ей в плоть. Как может она - такая мерзкая, порочная - спокойно смотреть людям в глаза?

В ту ночь, когда она очутилась в тёмном месте, пропитавшемся ночными кошмарами, затерянными под слоями образов, ей повстречались два человека. Они не замечали её, были увлечены своей беседой, а Майя остановилась и стала слушать, о чём они говорят. Может быть, как и из сна, она не вынесла ни слова в памяти, но разговор этот произвёл на неё сильнейшее впечатление своим содержанием: незнакомцы разговаривали о людях и о совести. Кухонная ли философия, пьяные ли размышления - они говорили, что все люди так или иначе порочны и грешны, и каждый, конечно же, скрывает; при этом люди настолько глупы, что не видят дальше поверхности. В итоге, всё свелось к тому, что оказалось достаточно всего лишь держаться как можно более естественно - и никто ничего не заподозрит. Совсем.

С тех пор Майя решила: день и ночь - две разных жизни.

Только сейчас, в холоде и эфирах машинного масла, когда было особенно одиноко, стыд продирался наружу. Было страшно, но и домой возвращаться никак не находилось решительности. Тёмное небо смёрзлось осколками неприветливых звёзд, а за галлонами ночи свистело то треклятое шоссе. От одной мысли о нём Майю сжимала звериная ненависть.

Майя исступлённо смотрела на вспыхивавшие и проскальзывающие по горизонту огни. На щеках её остывали слёзы. Огней на горизонте на самом деле было сотни тысяч, и на небесном экране они отражались болезненно-желтушной зарницей - но никто, кроме Майи, не видел их. Так странно. За забором - сотни вечеринок в гараже с носом и невыносимые децибелы. За сегодняшнее больше всего стыдно даже не перед собой, а как будто бы и перед Тимом...

Что, если убежать сейчас в темноту и броситься под большегруз?

По тёмному Городу брёл Тим, ленно продираясь через головокружение. Лишь бы добраться до зелёного забора и поскорее завалиться в тёплую постель. Поскорее бы рассказать всё... Платону: одному невозможно вынести столько злости и разочарования. С другой стороны, ночь какая-то странно приятная для всего того, что произошло - а тропинка всё равно одна, сколько бы ни петляла, и нельзя с неё никуда свернуть. Завтра поднимется солнце - и опять всё вместе с ним завертится сначала, вернётся на круги своя. Утро не захочет верить ни во что плохое, отторгнет его и назовёт дурным сном. Придётся смириться, замешаться в рутине и растаять.

Платона почему-то не оказалось в спальне...