Заводь. Люфтменч

Сидя на постели, Пересмешник исступлённо смотрел в стену и не видел пёстрых масок, глядевших на него большими пустыми глазами. Сначала ему нравились эти маски - но давно-давно, в детстве. Теперь Сказочник, кажется, насмехался над ним, вновь и вновь возвращаясь из странствий с очередной маской - для Пересмешника.

Кукловод возвратится без маски.

Как было горько и больно, когда в тот раз он увидел лицо своей матери! Так стыдно ещё никогда не было. Слишком сильно хотелось плакать. Но как же, как же прелестно всё завершилось - и ради такого стоило терпеть и стыд, и колючую проволоку слёз, овившую горло.

Пересмешник закрыл глаза и коснулся своих губ кончиками пальцев. Вновь распускается в груди трепетный цветок и губы горят. Так хочется обнять весь мир, погрузиться в нежное белое Междумирье, раствориться в солнечном свете. Хочется прильнуть к плечу Кукловода и забыться в ласкающей неге мироздания, где соединилась вся любовь всей Вселенной. Эйфория бурлит в голове, отдаваясь горьковатым привкусом одиночества: Кукловод далеко за слоями пространства.

Внизу живота сворачивался тяжёлый пульсирующий клубок.

Сладостный сонливый флёр прорвал резкий визг с улицы. Пересмешник распахнул глаза и вздрогнул, увидев над собою белый квадрат потолка, пересечённый прозрачной жёлтой полосой солнечного луча. В тюле покачивалось лёгкое свечение - а за окном густая листва зелёной пеной облепила ветки. Пересмешник поднялся с кровати и, откинув тюль, упёрся руками в подоконник.

По соседству с Мышкой жили бабушка Мирта и дедушка Любим. В их доме жила маленькая девочка со сливово-лиловыми волосами - Рубина. Бабушка Мирта прежде была ей няней, но когда скончалась Белмаруину, а вскоре за нею ушёл из жизни и Лесной, Мирта забрала сиротку к себе. Так, теперь на террасе на стульчике сидела рубина, а сзади стояла бабушка Мирта с расчёской и аккуратно собирала в причёску её шикарные лиловые волосы. Солнце освещало её волосы, и вокруг лиловой головки светился бледный розоватый ореол, но лицо было бледно, как Луна. Рубина была ещё ребёнком, но на лице её уже значилась настоящая красота и зачатки будущей красоты взрослой женщины. Она будет счастливой - красавица с багровыми, как капли крови, глазами.

Сейчас взвизгнула Рубина: бабушка Мирта неловко дёрнула за прядь.

Да, да, пусть у неё будет самая светлая, самая долгая и радостная жизнь. Ах, как же приятно мысленно желать счастья людям!

Пересмешник отошёл от окна. Там, за нагретым стеклом осталась маленькая Рубина и её добрая нянюшка; но они и не видели его - всё живут по-своему, как фигурки на кукольной сцене.

Стук в дверь.

- Сынок, - нерешительно позвала из коридора Мышка, - тётя Море просит тебя к ней зайти!

Ах, да: надо же забрать у неё шоколадный пирог и отнести его Ангелу на Туманный мыс. Не заблудиться бы по дороге к Эдему!

Пересмешник остановился.

Рубина же... Она родная сестра Ангела! Оба они - дети Белмаруину и Лесного. Так почему они живут порознь? Почему отшельник Ангел заточил себя в кирпичном доме на Туманном мысе, а Рубина - тут, по соседству, в домике Любима и Мирты? Вероятно, корень проблемы кроется в том, что мать их была из очень далёкого мира, из-за чего её с Лесным дети либо были обречены быть уродами, либо становились невероятно красивы; вот и вышло: Ангел - гермафродит, а Рубина - красавица. Белмаруину и Лесной сами стыдились старшего ребёнка - вот и отправили Ангела на самый край Сада.

Получается, не все здесь красивые, не все здесь счастливые. На вершине Туманного мыса, за дверями кирпичного домика, Пересмешнику открылась совершенно иная сторона этого мира, где, оказывается, далеко не всё так светло. В глубине его нутра прозвучало слишком явственно и резко: Ангел - отброс. Он вздрогнул. Он вздрогнул, ведь поверхность его совести твердила, что нельзя говорить такого о людях, нельзя вешать ярлыков, все люди равны.

Он поднялся на крыльцо, осенённое плющом. Под ногами на половицах светились прозрачные осколки раздробленного света. Пересмешник несмело постучал в дверь. Изнутри тотчас же донеслось шуршание, к двери подошли, и осторожно поскрёбся замок. Пересмешнику предстал стоящий на пороге Ангел, точно такой же, как и вчера - в той же кружевной блузке, в тех же брюках и в том же зелёном с мелким золотистым узором балахоне. В этот момент почему-то показалось, что дом его стоит вне времени.

На андрогинном лице Ангела проступало выражение негодования.

- Мелкая дрянь, - проскрипел он сквозь зубы, - что надо?

Пересмешник нахмурился сосредоточенно. Кого может видеть Ангел?

Рубину.

Да, наверное.

- Ангел, - тихо произнёс он, - я не Рубина.

- А кто же? - усмехнулся тот.

- Я Пересмешник. Я от тёти Море, помнишь? - и Пересмешник показал свёрток из полотенца, в котором был тот самый обещанный шоколадный пирог.

Ангел в недоумении сжал губы и захлопал глазами: он-то видел Рубину - девчонку с пышной копной лиловых волос - а у Рубины постепенно менялся голос. И лицо немного.

- Что ж, - ошарашенно пролепетал Ангел, отстраняясь назад, - проходи, неудавшийся выкидыш.

Пересмешник замер. Сейчас бы, на его месте, Кукловод засмеялся: Ангел - отброс! Теперь это звучит решительнее. Можно повторить ещё: Ангел - отброс. Можно набраться смелости и даже повторить вслух. Не сейчас, конечно же, - а то он обидится, выставит за порог и не даст того, что просила принести Море.

Он протянул Пересмешнику маленький флакончик тёмного стекла и жадно вцепился в пирог, оторвал жадно щедрый ломоть. Пальцы его с налипшими мягкими крошками лоснились от масляной пропитки. Обострился тонкий шоколадный аромат.

- Ну, - обратился Ангел к застывшему на пороге Пересмешнику, - что так жадно глядишь? жрать хочешь?

- Нет, нет, ничего...

Он склонил голову и поспешил скрыться за дверью.

Ангел снова остался один со сладким пирогом. Вот такая плата за его работу. А что он сделал? Дал тётушке Море то, что она просила - одно вещество, которое делает человека внушаемым и медленно выпускает из него жизнь. Взамен он получил пирог.

Руки его замерли, словно сведённые холодной судорогой: Аврора вчера была права, Аврора предупреждала. Внутри него говорило что-то тяжёлое, горькое, чьего голоса он никогда прежде не слышал. У него не было лица, но были мысли, было мнение. Он говорил о ценности человеческой жизни, о людях, о счастье и смерти. Кусок в горло не идёт. Голос затянул тревожную песню, отдаваясь устрашающим эхом от сводов черепа. Должно быть, это и называется «совесть».

Так тихо - и совесть в шаге часов...