Глава 38. Усталость
В этих загаженных стенах, по которым в Том Городе расползается та дремучесть всего прошедшего, которая способна перекрыть настоящее и будущее одним своим чёрным прикосновением, сбрасывает с себя заскорузлую корку одиночество. Оно давно затаилось здесь, но обросло прочной цистой и совсем перестало донимать, когда впервые появилась девочка-осень с глазами цвета мельхиора. Она брела по парку, ссутулив плечи под отяжелевшим промокшим плащом, исступлённо ступала по воде, бурлящей плёнкой затянувшей асфальт, а безжалостный дождь впивался в её кожу стальными иглами. В её волосах путались искристые капельки и мокрые птичьи перья, сверкали нитки бус и атласные ленты, хрупкие лепестки собранных из бисера цветов. Люди с недоумением смотрели её вслед, но она отрешённо брела сквозь железную стену ливня, как будто одновременно существовала вне всего и была самой важной частью пазла и дождя, и парка, и всего Города. Она была точно такой же одинокой, как и поглядывавший в её сторону из-под края зонта Матвей. Он смотрел на её лицо - и видел, что она совсем ещё юна, но на ней старушечий серый пыльник и в сетке она несла старушечьи пустые стеклянные банки, мятые газеты и искорёженные жестянки. Она несла куда-то этот никому не нужный хлам, так быстро утерявший ценность в глазах создавшей его цивилизации и политый холодным дождём, и путь её был бесцелен, но за спиной покачивались два призрачных крыла. Что крылья - она сама по себе была тенью, бледным отпечатком Города и осени, которой в спину уже стыло дышала зима. Так выглядят все интернатские, потерянные в лабиринтах Города, в этом бесконечном замке Минотавра. Их, таких чуждых, узнают по своеобразной чудаковатости, отрешённости, дикости - пусть они и самые обычные дети, подростки, обременённые всё теми же переживаниями и проблемами.
Город отторгал их, в то же время принимая как самых родных своих детей. Интернат был подобен монастырю или промышленной свалке, которая пропитывала почву под собой ядами своих отходов, отравляла воды в реках, загрязняла воздух парами ртути, свинца, мышьяка. Кому как не Матвею знать, что за стена предрассудков отделяет горожан от интернатских - их же отпрысков, отправленных в заключение. Здесь так не гнобят ни пациентов психоневрологического отделения ЦГБ, ни безобидных алкоголиков из дома инвалидов, которые сидят на выкорчеванных памятниках у ворот кладбища и просят милостыню, ни будущих слесарей из училища - все эти особенные специи, которые необходимы в этом блюде на бульоне сточных вод. Город сам варит себе похлёбку. Искушённый гурман - Город знает толк в сладкой свинине, потому что самое вкусное в ней - это то, что люди называют душой. Душу полагается есть первой, долго смаковать и только после приступать у мясной части - скармливать её бродячим псам, червям и печам крематория.
Матвей вглядывался сквозь стену дождя, наблюдал за медленной тенью, на которой сходились и пересекались брезгливые и презрительные взгляды, а она брела сквозь серый парк, сквозь аллею истончившихся деревьев, сквозь яростный ветер и не замечала ничего вокруг себя. На гипсовые гривы львов налипали, наслаивались опавшие листья, превращаясь в склизкую массу, утерявшую какой-либо цвет, впитывали ледяную влагу. Матвей не отрывал глаз от девочки в сером плаще, и его нутро пронзало всё то же одиночество, которое несла она в своей сетке - и эти стеклянные баночки, и эти жестянки, и мятые газеты, пропитанные свинцом. Шелестел дождь, а в его шелесте, казалось, шелестят смятые листы, избитые чёрными колонками. И до Матвея доносился, сквозь влажный, сладковатый аромат палой листвы, каким дурманит серо-бурая осень, едва ощутимый запах типографской краски. Он подошёл к девочке в сером пальто - так осторожно, что она не заметила - и накрыл её краешком своего зонта. Она остановилась и обратила на него глубокие серые глаза, в которых обмякла депрессивная тяжесть дождливого неба, пристально вгляделась в его лицо, постояла с минуту, но затем резко отвернулась и побрела дальше.
Он не стал с нею заговаривать, и они молча шли до самого Интерната. В сетке жалобно позвякивали банки. Матвей не спрашивал, куда и зачем несёт она свой жалкий скарб, но понимал без слов, что этот хлам возвращается в пучину Того Города, откуда и появился здесь. А она просочилась в узкий лаз в зелёном заборе и исчезла бы, наверное, навсегда из его жизни, но ночью взвизгнула испуганная форточка и задела за самое сердце. Кто-то как будто дёрнул в темноте за самую тонкую струну на виолончели, зажав её в самом низу грифа - там, где пальцы будут липнуть к крупицам канифоли, - и пространство между деками, комната заполнились густым, как растекающийся мёд, резонансом. Холодного линолеума коснулась пара босых ног. В желтушно-лиловом свечении окна темнел плоский силуэт с раскинутыми за спиной крыльями. Это пришла та девочка из парка. Она могла бы быть и сном, но для этого была слишком реальной. Матвей, подобно слепцу, изучал её лицо, легко докасаясь самыми кончиками пальцев, - она сама попросила его и теперь стояла терпеливо, боясь и самого малейшего своего движения. До того она сказала, что её зовут Таня и она пришла сюда, чтобы не было так скучно.
Потом они играли в карты, пока карниза не коснулся первый проблеск рассвета.
Больше эта девочка не придёт. Они в последний раз сидят друг напротив друга и молчат. Нет - перед ним другая. От той Танечки у неё остались только огромные серые глаза, но всё остальное было подменено временем. За столом сидела незнакомая женщина - холодная, прекрасная, чужая. У неё была прямая спина, снисходительная улыбка и строгий взгляд. Теперь она была старшей - но чужой. Она была настоящей богиней, Венерой Того Города, правившей холодными ветрами, смогом труб электростанции, серыми башнями градирен и душными лабиринтами канализации. С её венами переплетались улицы, её нервы продолжались высоковольтными проводами. Ничто не могло сравниться с нею по силе в этом угрюмом городе, но только воспоминания осени могли сделать её опять слабой.
Я буду спокоен, чувствуя на себе взгляды слепых фонарей, потому что это ты будешь смотреть на меня. Я буду счастлив, вдыхая запах мокрого асфальта, потому что так я буду дышать тобой. Нет, я не буду одинок, потому что буду жить в одной тебе, и ветер этого города будет твоим дыханием. В тебе я буду сходить с ума, потому что каждый день в каждом прохожем буду видеть только тебя. Ты - душа Города. Ты - прощальный крик вдох самоубийцы. Ты - беседы людей, которые выгуливают своих собак в парке. Ты - колокольный звон, поутру оглашающий ещё не стряхнувший с себя сонную негу квартал. Я тоже буду крупицей тебя, моё стынущее безумие, и когда умру, растворюсь в тебе, но сейчас позволь мне только коснуться твоей руки. Не смотри так! Я не смогу жить в твоём отупляющем равнодушии, и мне придётся уехать, зная, что ты не сможешь последовать за мной. Знаешь, а я обязательно начну скучать по такой русской душевности уныния твоих дворов, чтобы обязательно вернуться и вновь понять, что погибну, если ещё останусь с тобой, в тебе - и уехать опять. Вся моя жизнь пуститься по кругу возвращений, и там я буду ждать, когда окажусь здесь, а здесь жать, когда возвращусь туда. Моя жизнь будет прелестной ниткой бус из ожиданий и мучений и будет подобна тем ниткам бус, которые собирали твои милые руки. Получается, каждый мой день превратится в отголоски твоих рукоделий, привычек, занятий, и я всё равно не смогу освободиться от тебя, останусь тобой и буду тобой до конца дней своих; а после моей смерти мы продолжим быть непрерывно связанными и, может быть, даже и не от большой любви, а оттого, что по-иному быть просто не может. Поэтому знай: кем бы, чем бы ты ни была, мне придётся любить тебя - запомни. Я знаю, ты помнишь всё, поэтому запомни и меня...
Ведь мне тоже безмерно жаль, что впредь ты будешь видеть меня повсюду, что ты не скроешься от меня. Разве теперь ты сможешь упрекать меня в том, что я недостаточно нежна с тобой? Должен ли быть нежен к тебе воздушный шар, запутавшийся в деревьях? или мелькнувшая в подворотне крыса? Глупо и смешно. Абсурд. Даже если ты будешь всё так же настойчиво продолжать требовать от меня нежности, я спрячусь далеко в лабиринте Того Города и постараюсь не слышать тебя. Мне очень жаль, что теперь я так груба, но я не хочу возвращаться и быть той глупой маленькой девочкой, которая истёрла коленки о холодный кафель, собирая то, что рассыпалось - то, чего уже нельзя было собрать. Тогда я знала только безразличие и ненависть и думала, что любовь перекроет весь мрак. Я ошибалась, ведь ошибалась всегда: любовь лишь на короткий промежуток заглушила те болезненные тона - но теперь я была опустошена любовью; всё тепло, вся ласка, какую я могла дать, вскоре иссякли. Я не успела ничего понять, как и твой образ начал ранить меня. Я недостойна любви, потому что не чувствую, не вижу её. Для меня может существовать только дружба с людьми, но и она, если это моя дружба, калечит, ранит их, безжалостно утягивает на дно. Должно быть, мне просто не хватает времени на то, чтобы научиться жить, но я ни капли не жалею. Холод и грязь - вот моё нутро, и мне пора отправляться туда, где холод и грязь - это всё. Зачем было укрывать меня от дождя? Тогда я была дождём, свинцовым запахом газеты, как всегда была скрипом несмазанного подвеса у качелей на детской площадке, грязным следом собаки на крыльце у магазина. Ты вмешался в устоявшийся порядок вещей, порвал мою привычную жизнь, но не заметил, как быстро всё срослось. Теперь ты видишь то, что видишь. И я, конечно же, буду снисходительна, позволю прикоснуться к моей руке, но только ты никогда не узнаешь, сколько брезгливости сейчас во мне - клокочет у меня под желудком и всё побуждает сопротивляться каждому твоему порыву. Видишь? я держу себя в руках. Всё это потому, что однажды я совершила ошибку: я не сдержалась. Тогда я сочла, что никогда не пожалею - да что мы имеем сейчас? Я в отчаянии и мне противно.
Татьяна - та самая Татьяна, та трогательная девочка, которую хотелось защищать, оберегать, - теперь сидела, сложив на столе руки, и смотрела как-то по-особенному холодно, и по краешку мельхиоровых глаз её оседали иголочки инея. Вероятно, это последний раз, когда она так близко. В следующий раз она может быть слишком далеко, но одновременно и близко, потому что будет вокруг. Вокруг будет холод и темнота - под конец мая конец ноября, настоящий конец Апрелева и конец настоящей жизни. Иначе - всем известно - нельзя. Нельзя взять её в загс и потом вместе погрязнуть в рутине быта, чтобы все вокруг всё равно продолжали считать их самыми счастливыми...
- Может быть, - вдруг вздохнула она - и вдох её потряс зыбкое пространство вокруг, - мы увидимся. Я знаю, ты хочешь, чтобы мы ещё увиделись, поэтому приходи... Я подожду тебя.
Я помню. Я всё помню. Я помню, что в прошлой жизни я была убита. Наверное. Или я убила себя сама. Я помню, как стыла липкая кровь, а потом я срывала с себя бинты и зубами раздирала швы, чтобы снова пошла кровь. Та я была слабой, а теперь - теперь добровольно уйду в Тот Город - обитель ночных кошмаров и мрака. Там мои бинты остались втоптанными в пыль.
А ты приходи. Я подожду. Мне ещё много ждать...