Заводь. Люфтменч

От резкого толчка - как будто в сердце дали разряд - Надя распахнула глаза. Под нею покачнулись и жалобно взвизгнули хлипкие пружины. Глаз режет внезапная белизна потолка, расчерченная солнечным лучом. Кровать - всё же, такая же провисшая, словно гамак, как и кровать в спальне, но здесь освещение совсем не такое. Последнее, что вспоминается - пустой коридор, темнота и холодный кафель. Ещё чувство отчаяния: никто не придёт на помощь.

- Где я?.. - и где-то, далеко за слоями пространства, сквозь время слова отдаются несмелым эхом, прежде чем навсегда погрязнуть в Пустоте.

В памяти ещё виднеются отблески прозрачных крыльев, собранных из разноцветных осколков. Должно быть, это мозг, ненадолго лишённый кислорода, создал такую странную фантазию в виде стеклянного человечка - синего, как бутылка дешёвого портвейна, - с крыльями в психоделических узорах. Он говорил что-то, но Наденька не запомнила ни одного его слова, даже приблизительно. Она исступлённо смотрела перед собой и видела знакомые лица, имевшие, конечно же, какие-то имена - но лишь одно имя ветром носилось в её голове, оседало горьковатым привкусом на языке: Ла-да... Именно так, кажется, и зовут девушку в сером свитере, которая крепко обняла её, - однако есть ещё молодой человек в белом халате (наверное, доктор) и какой-то юноша с грустными карими глазами. Медленно всплывает ещё одно имя, не подходящее ни одному из присутствующих.

- А где Оксана?

- Оксана?! - отпрянула девушка в сером свитере и обиженно блеснула серыми глазами, но тут же переменилась в лице. - С нею всё хорошо, ты только не переживай. Вы скоро увидитесь.

- Что с ней? - нахмурилась Наденька.

- Ничего страшного, - вдумчиво проговорила Лада по слогам, сжимая её руку, и улыбнулась - и эта улыбка вселила в Наденьку такое доверие, такое спокойствие, которое может возникнуть только тогда, когда вокруг только самые близкие и родные люди.

Надя тоже улыбнулась: тут же рассеялись все страхи, весь мрак - и всё со всеми сразу же стало хорошо. Повинуясь сиюминутному эйфорическому порыву, она крепко обняла сначала Лёшку, потом Таню, как если бы отсутствовала много-много лет и невероятно соскучилась по ним.

Толоконников, стоявший в стороне, несмело кашлянул в кулак, чтобы обратить на себя внимание.

- Ты побудешь здесь несколько дней, - наконец обратился он к Наденьке. - Ничего особо страшного не произошло - просто, для надёжности, полежишь пока в лазарете, - и улыбнулся. - Только не унывай, друзья о тебе не позабудут.

- Мы обязательно будем приходить, - подтвердил Лёша. - Дядя Федя пустит. Он у нас добрый.

Только Таня погрустнела.

- Ты извини меня, - вздохнула она, стыдливо отворачиваясь.

- За что? - не поняла Наденька, но вместо ответа Таня только отмахнулась, затем наклонилась и достала что-то из-под кровати.

- Совсем забыла, - натянуто улыбнулась она, поднимая голову. - Я ж тебе что принесла! - и положила на кровать две книжки, похожие на записные книжки в твёрдых переплётах, но ещё обёрнутые сверху глянцевой супер-обложкой.

Наденька хотела спросить, что это, но Лёша опередил её.

- Это же Книга Снов Нины Апрелевой! - изумился он, глядя на ту, что лежала сверху.

- Да, - кивнула Таня и поглядела на Толоконникова. - Вы тоже посмотрите, Фёдор Ефимович. Или вы уже всё видели?

- Видел. Но с удовольствием посмотрю ещё.

Наденька взяла в руки Книгу Снов, бережно перелистнула пёстрые страницы, от которых веяло теплом - и тепло этого порождало чувство причастности к чему-то сакральному, священный трепет: в её руках была целая эпоха, такая значимая для одного маленького мирка. Как в первый раз рассматривала она эти рисунки... Вот эта эпоха - она заключена на бумаге, в твёрдом переплёте. Можно ощутить поверх неё скользкую плёнку, вдохнуть тонкий аромат бумаги и акварели - и так близко настоящая святыня, такая ценная для всего Интерната и, может быть, даже для мира за его пределами. Надя видит сны Нины Апрелевой, Легенды, которые она так старательно зарисовывала на бумаге. Зачем она это делала? для кого? Быть может, таким образом она вела дневники - но теперь Надя рассматривала её рисунки и ощущала себя всё более причастной к какому-то величайшему таинству, которое вот-вот свершится.

Вдруг из Книги Снов на постель выпала полосочка картона. Наденька ахнула. Райские птицы, замершие на чуть обмохрившейся по краям картонке, напугали её акварельной прозрачностью своих оперений, потому что однажды она уже видела их - у Оксаны. Оксана с каким-то особенным, благоговейным трепетом берегла этот маленький кусочек картона, как самую драгоценную реликвию.

Она осторожно, двумя пальцами взяла закладку, на которой пестрели птицы, поднесла её к Таниному лицу и спросила:

- Это Оксана дала?.. - и какой-то укор проскользнул в её голосе, какая-то зловещая недосказанность мелькнула.

Молчание.

Таня посмотрела сначала на неподвижного Толоконникова, потом перевела взгляд на Лёшу, как будто бы ждала от них помощи. Тощие плечи её судорожно вздымались, в глазах собирались слёзы. Надя ждала ответа.

- Да что ж вы все! - вдруг вскричала она, упрекая Толоконникова, упрекая Лёшу. - Мучаете меня, да?! - и упала, захлёбываясь слезами, лицом, в проштампованные простыни, отчаянно вцепилась в грубую ткань напряжёнными пальцами. - Прости меня! прости! Это я виновата... это из-за меня всё так получается...

Толоконников бросился к ней, поднял за плечи. Таня беспомощно всхлипывала, шмыгала носом - как маленькая - и всё виновато оглядывалась на Наденьку, покорно следуя за Толоконниковым в его кабинет, чтобы принять успокоительного. И молодой врач усадил её на стул, дал стакан с разведённой в воде настойкой пустырника, а сам сел напротив.

- Ты что-то много нервничаешь, - заметил он, когда Таня поставила на край стола пустой стакан. - Давай-ка, я тебе дам - ты успокоительного попьёшь, а я с нужным доктором договорюсь, и мы как-нибудь сходим, ладно?

Таня помотала головой.

- Поздно, Фёдор Ефимович.

- Ничего страшно, - парировал Толоконников, - я направление выпишу, и ты летом сама сходишь.

- Нет, Фёдор Ефимович, нет, - вздохнула Таня, - вы не понимаете... Ничего выписать вы мне не сможете...

- Почему это?

Тонкие Танины губы сложились в жалостливую улыбку.

- Да потому что! Вы ж не помните ничего - что мне рассказывать? Вот и увидите сами. Скажу только, что вы - пришлый.

Толоконников удивлённо посмотрел в строгие серые глаза, как будто ища ответа в этой глубокой мельхиоровой топи, но не увидел ничего, кроме той жалости, той волчьей тоски, какую изображало всё её лицо. Она сидела неподвижно, чуть наклонив голову в бок, и чем-то даже походила на Богоматерь, что в домике Трофима печально смотрит из-под слоя потемневшей олифы.

- И я, и вы - все мы ждём конца, - продолжала она. - Апрелево-то ещё не кончилось, Апрелево продолжается. Конец ему уже скоро будет положен... - и то, что она говорила, наводняло кабинет безумием, запускало прозрачные щупальца ему под череп и проникало в самый мозг, достигало сознания и оставляло балансировать на лезвии на границе с мрачным бессознательным.

Толоконников выпустил нить, потерял понимание происходящего и остался смотреть на то, как шевелятся тонкие Танины губы - а с них соскальзывают непонятные слова. Она говорит о каком-то конце, но нет ничего, кроме чувства вечности и конечности самого себя. Невозможно помыслить, чтобы кончилось что-то иное, не жизнь, а что-то такое абстрактное внутри неё. Получается, Таня говорит о смерти - но так не хочется умирать, ведь столько ещё не сделано, не увидено, не познано, когда каждый день хочется лениться, но каждый день вплетается в череду таких же рутинных дней. Тупое однообразие - бесталанность бытия. Как бы не было грустно осознавать это, но прошлого уже нет...

Татьяна поднялась со стула и вышла.

Да что ж она говорит такое? Что за околесицу несёт?..