Заводь. Люфтменч

Что происходит? Просто в какой-то момент стало грустно, а потом она начала ещё и чувствовать страх. Это случилось тогда, когда Оксана случайно остановилась у зеркала. Из-за тонкой плёнки стекла - рубеж между мирами - на неё смотрело отражение грустными глазами цвета корицы. Тут всё тело передёрнуло - это её отражение! Господи, в последний раз она так останавливалась у зеркала много лет назад, так же внимательно разглядывала своё лицо. Тогда она была совсем ребёнком. Ей было одиннадцать или двенадцать лет. У неё были по-детски пухлые щёчки, усыпанные веснушками. А ещё у неё была сестра с точно таким же лицом... Или нет. Так или иначе, но всё то, что она любила, вернуть было уже нельзя, и впереди оставался только мрачный Город и вечно пьяный отец. Уже сейчас в своих снах она блуждала по тёмным улицам и не узнавала домов, не знала, куда свернуть, чтобы выйти к дому. Нет, не к дому - к Интернату.

Здесь Оксана решила остаться. Остаться здесь навеки невозможно, поэтому тени и ждут момента, когда смогут называть эту спальню «комнатой неудавшихся висельников». Оксане уже не так грустно, она оглядывается по сторонам с улыбкой и пытается, как в детстве, найти всё самое хорошее, что может быть вокруг. Она хочет полюбоваться - в последний раз.

Хорошо бы написать письмо, которое останется после её смерти. Да, она собралась умереть: у неё есть причина и, может быть, даже повод. Своё письмо она начнёт с тех приевшихся слов, с которых все начинают свои предсмертные письма...

Вот так.

Оксана отложила ручку, перечитала записку ещё раз. Как грустно: она вспомнила Олесю, Наденьку, Платона... Конечно, конечно, она любит их всех! Олеся и Наденька будут скучать по ней, будут плакать. Их будет очень жалко. А вот Платон - он, наверно, сразу же забудет.

Ещё будет жалко Василия Ивановича. Он тоже знал её - рыжую Алю... Рыжая Аля покончила с собой. Следующая на очереди - Оксана. Аля прятала свои и чужие таблетки за тумбочкой, в дырке в стене, где обои отходили. Она расковыряла там тайник, чтобы однажды запрятать все эти таблетки в горсть и попроситься у нянечки в душ. Оксана слышала из третьих уст, как она умирала: от интоксикации у неё закружилась голова, она потеряла равновесие и, падая, вцепилась обеими руками в шуршащую шторку и сорвала её со штанги, повалилась на мокрый кафель. Изо рта вытекала, пузырясь, белая, как мыло, пена.

Смерть никому не оставляет красоты.

Впрочем, мертвецу будет всё равно.

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится в глазах - но до смерти ещё долго. Оксана вгляделась в пустую темноту под опущенными веками, вылавливая оттуда смутные образы прошлого. Были там, правда, и светлые моменты - да разве они повторятся?

А как было славно, когда все собрались как-то обмывать возвращение Тима, а они остались втроём - она, Наденька и Халамидница - в полумраке спальни. Как и всегда, они беседовали о чём-то простом, о чём обычно беседуют девочки, и пили тёплый чай с мятой. Одной рукой Колокольцева перемешивала раскиданные по столу карты - строго по часовой стрелке. Для неё, безусловно, это что-то значило. Для остальных же - ничего.

Оксана, может быть, и недолюбливала её, но приходилось терпеть: Наденька дружила с нею с самого детства, тогда как до определённого дня Оксана общалась только со своей сестрой. Потом её стала называть сестрой Лиза - но ненадолго.

- Погадаешь Ксене? - обратилась улыбающаяся Наденька к Халамиднице и подлила себе ещё чаю.

Недовольно нахмурившись, Халамидница отставила в сторону щербатую чашку, бросила на Оксану злой взгляд. Всё же, согласилась. Они вдвоём - Таня и Оксана - как будто договорились, что Надя знать ничего не должна.

- Нет-нет, не надо, - боязливо замотала головой Оксана, слушаясь свой давний детский страх перед гаданиями.

Халамидница вздохнула облегчённо, отодвигая карты.

- Может, я тебе погадаю? - спросила она Надю.

Таня рассказала ей о счастье и любви, с опаской поглядывая на Оксану: вот она не должна была слышать того, о чём Халамидница молчала. Оксана чувствовала, как будто ревнует. Не было бы её рядом - Надя уже знала что-то важное.

Потом Надя заметила: хорошо бы принести чего-то к чаю. Тогда Оксана и Таня остались вдвоём. Сначала они сидели друг напротив друга, старались не пересекаться взглядами и обе хранили молчание. Обе слушали, как шумят за стеной, как хохочут и кричат, заглушая музыку. Халамидница сидела, ссутулив плечи, и холодными движениями перетасовывала карты в руках, пока ветер отчаянно стучался в окно руками деревьев. Медленными глотками Оксана потягивала остывающий чай, а в клетке её рёбер в страхе тряслось сердце. Как резиновый мяч. Ленно тянущееся в молчании время осточертело, Халамидница продолжала тасовать карты, движениями своих рук взбаламучивая пространство и выводя Оксану из себя.

Скука...

Оксана поставила пустую чашку на тумбочку - тяжело опустила фарфоровым ободком. Полминуты назад эта чашка была бездонна, как скука.

- Зачем вы придумали, что я сумасшедшая? - осмелилась прервать молчание Оксана.

Тонкие руки Халамидницы замерли. Блудный луч боязливо осветил матовые рубашки карт и тут же скрылся, не желая становиться свидетелем того, как она медленно поднимет полные болезненной злобы глаза. Грудь под тонкой материей вздымалась рывками. Ноздри раздувались. Она как будто долго бежала сюда, лишь бы выпалить возмущённое:

- Кто сказал?!

Оксана потупилась.

- Разве не тени приносят слухи?

- Бред.

Вновь молчание. Вновь Халамидница тасует карты.

- Глупые вы, - заговорила она. - Знаете - а всё равно глупые... Мы питаемся слухами и легендами. Слухи люди пускают, а мы их лишь подбираем. Мы питаемся ими и бережём дома.

- Извини. Я не знала, - потупилась Оксана.

Ну вот. Ей стало неловко.

- Бог с тобой, - отмахнулась Халамидница. - Дай погадаю, что ли?

- Не надо.

Таня вопросительно взглянула на Оксану.

- Нельзя, - отчаянно замахала та руками. - Не надо. Грешно гадать. Нехорошо это... нехорошо...

Передёрнув тощими плечами, Таня отложила колоду карт и отвернулась, не желая разговаривать далее. Она, вероятно, могла смеяться над такой Оксаниной набожностью - или не совсем. Нет, нет, Халамидница не будет смеяться над таким - она печальная горгулья, не гиена. Она не смеётся. Она смеяться не умеет.

И всё же, хорошо было - потому что ей удалось разговорить потом Халамидницу, и та рассказала ещё много всего интересного и о Том Городе, и о саде Гортусе, куда ушла отсюда Олеся... Было бы славно и самой там спрятаться - да она не знала, как туда пройти. Вот и отчаялась. Вот и конец...

А ещё Платону нравится Дина. Может быть, она и не очень умная, но красивая, намного красивее Оксаны. Все старшеклассницы в Интернате красивее ней. Она одна такая - дурнушка, урод! И что такого Платон в ней нашёл, что сумел разглядеть, чего никто прежде не видел? Она ему обузой стала, от которой необходимо срочно отделаться. Она ж ему только вредит, потому что ни на что другое больше не способна, пусть и любит.

Подперев лоб обеими руками, она зарыдала, сама не понимая, в чём дело. Хорошо быть красивой, глупой, весёлой и общительной - как другие. Тогда, может быть, и Платон не один бы у неё был. А он, впрочем, и так не один, но только Василий Иваныч не обращает на неё никакого внимания. Он по Але скучает. Он хотел жениться на ней, но она отравилась. Оксане же всё равно остаётся держаться за Платона и с ужасом ждать, оттолкнёт он её или нет.

То липкое уныние слишком тяжёлой ношей обрушилось на плечи ещё и потому, что она вновь вспомнила: последний человек, кто по-настоящему любил её, покончил с собой. Из-за неё.

Так, она была виновата.

В шкафу она отыскала скользкий шёлковый шнурок. Растянув его в руках, она замерла в нерешительности.

- Не делай этого, - шепнула ей преданная тень.

- Почему? - вздохнула она, стягивая прочный узел.

На лице её сияла блаженная улыбка, когда она встала на пошатывавшуюся табуретку, перекинула шёлковый шнурок через проходившую по потолку трубу от батареи.

В спальне никого, кроме неё и тени.

Она, наконец, решилась последовать за Алей. Долго, долго она ждала...

Вот - уже петля нежно коснулась её шеи, но дверь отчего-то оказалась незапертой. Сквозь щель из коридора можно было разглядеть пустую комнату: четыре аккуратно заправленных кровати, по тумбочке возле них, два стола, шкаф, зеркало и потолок в разводах, а по потолку проходит труба от батареи в потрескавшейся краске. К трубе привязан лоснящийся белый шнурок.

Петля тонкой змейкой легла на шею Оксане.

Может быть, и правда не стоит? Что, если всё пройдёт? Только «потом нет» - говорил ей кто-то. Платон, кажется. Платон любит так говорить. При этом он ещё ехидно ухмыляется, и от желваков по нижней челюсти протягиваются
вверх узкие складки. Оксана грустно вздохнула, вспоминая его лицо. Нет, всё же он не любит её - и как она раньше не понимала? Он не может любить такую, когда вокруг ещё много более красивых девушек - притом почти ни одна из них и не скрывает своей симпатии к нему.

Сегодня Оксана стала невольной свидетельницей странной и неприятной сцены - вот что стало последней каплей чаши её терпения.

Со скрипом отворилась незапертая дверь. На пороге замерла от ужаса Наденька: Оксана с мокрым от слёз лицом стояла в нерешительности на табуретке, на шее её, подобно ожерелью, лежал шёлковый шнурок, завязанный сзади и тянувшийся до трубы батареи. Наденьки она не замечала - глаза её были закрыты. Потому Надя вошла, тихо затворяя за собой дверь, прошла к ней, обхватила её за бёдра и положила голову на живот.

- Оксана, ты что? Оксана? - залепетала она испугано. - Дурочка, слезай отсюда.

Оксана раскрыла глаза.

- Зачем ты здесь? - удивилась она, увидев Надю. - Почему ты пришла?

- Просто, - замотала головою Наденька, - неважно... Ты слезай, не надо... Не надо этого делать... Просто зашла, думала поболтать, а оказалось, что пришла вытащить тебя из петли, - вздохнула та, утыкаясь лбом в шерстяную кофту, пропахшую горьковато-кислыми духами, и чувствуя, холодная россыпь мелких металлических пуговиц медленно нагревается её теплом.

- Зря, - помотала головою Оксана и положила руку подруге на волосы.

Но всё же она сняла петлю с шеи, отвязала шнурок и бросила его на пол. Внезапно мысль мелькнула: что это? почему она в петлю полезла? зачем умирать, когда есть Олеся, есть Надя и Платон, на которого можно просто смотреть? Пускай его жизнь будет лично её фильмом.

Усевшись на табуретку, она склонила голову набок и спросила стоявшую возле неё Надю:

- Ну? Что дальше?

- Ничего, - выдохнула Надя, кладя голову ей на колени.

В висках истерично пульсировала кровь.

Обе девушки были напуганы. Надя была напугана увиденным, Оксана - тем, что оказалась способной на страшную попытку, что могла окончиться смертью. Надя уткнулась лицом в её пышную юбку и молчала, чувствуя, как из глаз вытекают горячие слёзы. Ещё немного - и она потеряла бы человека. Вот что-то сейчас, как молния, пронзило её, дёрнуло выйти, пройти по коридору и заглянуть за дверь спальни, где жили Оксана, Катя и Лиза, а ещё одна кровать уже давно пустовала.

Оксана исступлённо смотрела на Наденьку, с нежным недоумением в движениях гладила её волосы обеими руками. Ей казалось, будто она уже умерла и теперь видела последний, но какой-то слишком правдоподобный сон, окрашенный нарочитым напряжением.

Молчание. Слышно, как шумят за стенами - там веселятся.

И вновь приоткрылась дверь. Оксана подняла глаза и вздрогнула. Сквозь узкую щель просочилась тонкая фигура и остановилась у стены. Надя подняла голову, обернулась.

- Ты? - нахмурилась она.

Платон ничего не ответил, остановился у табуретки, на которой сидела Оксана, наклонился и поднял с пола шёлковую змейку шнурка. Сосредоточенным взглядом он изучил лоснящиеся белые переплетения, затем повернулся к девушкам. Лоб его пронзили продолговатые складки удивления.

- Ты хотела покончить с собой? - обратился он к Оксане.

Та отвела взгляд.

Он присел на кровать сложил на коленях руки и вперил взгляд в двух девушек. Отыгрывая искреннее беспокойство, он едва ли сдерживал привычную ухмылку, зная, что Оксаниной жизни ничего не угрожает: ей никогда, никогда не получится отступиться от начертанного пути и сделать что-либо по собственной воле - по крайней мере, в ближайшем будущем. Ах, бедная Офелия! Рано или поздно с нею всё равно случится то, что все по ошибке назовут смертью.

Она обратила на него отчаянный взгляд.

- Да.

Надя внимательно следила за ними.

- Почему же? - продолжал Платон.

Глаза Оксаны тяжелели от слёз. Отвернувшись, она закрылась рукой. Плечи её задрожали.

- Мне кажется, - всхлипнула она, - я тебе надоела. К тому же, ты так странно себя ведёшь последнее время... О чём ты говорил с Диной?

- С Диной? - удивился Платон.

Надя смотрела на него с ненавистью и видела, как он лжёт, словно взгляду её было доступно всё его нутро. Её распирало от ненависти, от злобы. Она просто не в силах была наблюдать происходящее: ложь скрывалась в жёлтых глазах, в тонких губах, в подвижных рыжеватых бровях - как противно! Нет зрелища омерзительнее, чем ложь в глаза тому, кто искренно, подобно ребёнку, верит каждому слову.

Это терпеть невозможно. На это смотреть больно.

Поднявшись, Наденька настойчиво обратилась к нему:

- Надо поговорить.

- Как пожелаешь, - беспечно согласился он, предвкушая, как смешно она будет что-то доказывать с серьёзным видом.

Оксана проводила их грустным взглядом.

- Ну? - протянул Платон, когда они вышли, и беспечно облокотился на закрывшуюся дверь. - Давай, я жду, что ты мне скажешь. Как всегда, повесишь на меня всех собак, м? - и пронзил Наденьку заискивающим взглядом.

Та вздохнула.

- Не знаю, насколько у вас всё серьёзно с Оксаной, но когда я вошла, она стояла на табуретке, собираясь вешаться. Не знаю, почему она не заперлась на ключ - может, забыла? Но только поэтому мне удалось разубедить её. Она попросила меня остаться. Знаешь, ведь она любит тебя, как бы любила своего отца или брата, отчего мне очень жаль её, потому что я знаю, что вряд ли ты способен оправдать её ожидания... Впрочем, - на секунду она смолкла, прикусив губу, - я не верю, что ты действительно её любишь - ты ведь даже не пытаешься этого показать! И ведь не за себя прошу, оставь её... И не ври.

- Иногда у меня создаётся впечатление, будто ты собираешься её увести, - хохотнул Платон. - Как бы то ни было, но я её бог - впрочем, и твой тоже.

- Что это значит?! Ты сошёл с ума?

- Нет, - улыбнулся Платон, но загорелый лоб его покрылся испариной. Вздыхая, он издал звук, похожий на рык, и отвёл взгляд в сторону. Нижняя челюсть его двинулась вперёд, скрипнули зубы, стирая эмаль. - Скажи мне, что ты просто не вспомнила, - и отчеканил, делая длинные паузы между словами: - я твой бог.

- Сумасшедший, - прошептала Наденька, как вдруг длинные узловатые пальцы сдавили её горло.

- Скажи мне!

Платон угрожающе навис над ней. Жёлтые глаза прожгли холодом солнечное сплетение. Пальцы лишь сильнее надавили на горло, как тяжёлый железный ошейник, причиняя боль. Что-то словно хрустнуло. Дышать стало тяжело. Закружилась голова. Чтобы хоть чуть-чуть глотнуть воздуха, Наденька откинула голову и открыла рот, походя на рыбу, которую вытащили из воды. Ей казалось, смерть стоит здесь. Она беспомощно кряхтела, но боялась и пискнуть. Из глаз её стекали слёзы, протекали по скулам и исчезали в волосах.

Длинные пальцы хищно вцепились в её плоть, безжалостно тряхнули и отпустили. Она отлетела к стене и упала на корточки, схватившись за горло обеими руками. Дышалось тяжело. Слёзы текли от боли и унижения.

- Идиотка, - вкрадчиво проговорил Платон, вытирая руку о брюки и скрываясь за дверью в спальню.

Щёлкнул замок.

Надя согнулась пополам и закашляла. Каждый толчок в диафрагме отдавался невыносимой болью горла и выходил слабым привкусом крови в вязкой слюне. Кончики пальцев похолодели, и сердце билось тревожно. Кто-то прошёл мимо, остановился на секунду, чтобы взглянуть на неё. Она протянула руку, но прохожий уже скрылся. Она без сил обрушилась на пол. От кафеля по телу поднимался холод.

Надо поднапрячься, чтобы протянуть руку и поскрестись в запертую дверь. Выйдет неслышно.

Внезапно распахнулась дверь в конце коридора, и кто-то вышел оттуда, прошёл по кафелю и остановился, поравнявшись с Надей, наклонился, уперев руки в колени. Она подняла ошалелые глаза, отказывавшиеся воспринимать увиденное, и пристально вгляделась. Ей показалось, она узнала Лёшу. По скуле мокро стекла слеза.

- Надя, всё в порядке? - спросил он.

Пискнув, она протянула к нему дрожащую руку.

Он осторожно поднял её на руки. Она вцепилась слабыми пальцами в его плечо, будто боясь упасть.

- Что случилось? - обеспокоенно спросил он.

- Неважно, - прохрипела Надя.

А Платон закрыл дверь. Оксана покорно ждала его, сидя, сложив руки, всё на той же табуретке. На кровати её чуть примялось покрывало, и по нему змеился лоснящийся белый шнурок. Она не слышала ни то, как он ругался в коридоре с Наденькой, ни то, как кто-то слабо, как кошка, поскрёбся в дверь - всё внимание её было сосредоточено на собственных мыслях, заставлявших тело едва подрагивать и покрываться мурашками.

Он прошёл, осторожно ступая, к ней, встал вплотную и опустил пристальный взгляд. Она молча подняла на него грустные глаза. Во взгляде как будто читался какой-то тревожный вопрос. Она боялась предугадать то, что произойдёт...

Шум за стеной смешивался с тиканьем часов, словно отмерявших каждый такт. Стены были облиты желтушным светом, и по ним плясали крошечные тени ночных бабочек. За окном протягивались изломанные очертания ветвей на мутном фоне чёрно-зеленоватых клочьев туч, сплетая хищную сеть. Небо обжигали электрические зарницы города. Под окном не прекращали стрекотать кузнечики, квакали хоры лягушек. Вдалеке лаяли собаки и отдавались протяжные гудки локомотивов на той стороне реки. Всё застила пелена выжидающей однообразности, стянула напряжением: звуки повторялись в каком-то своём собственном, определённом, но неподвластном человеческому пониманию интервале.

Оксана тяжело вздохнула. Платон осторожно взял её за подбородок и чуть приподнял голову, заглянул в глаза. Она смутилась, поспешила было отвести взгляд, но вздрогнула - её щеки коснулось горячее дыхание. Она порывалась было отстраниться, но её губы тотчас же были накрыты тёплыми влажными губами, и она уже была не в силах сопротивляться - даже не хотела. Отчего-то ей было очень приятно, как никогда, и она совсем не боялась, как могла бы подумать прежде. Она просто поддавалась, не желая отрываться, когда влажные губы Платона скользили по её губам. Может быть, она и ждала этого с трепетом в сердце, стеснялась признаться себе, но теперь она не жалела ни о чём, как если бы всю жизнь прожила лишь ради одного этого момента. Ради него стоило жить - спуститься с табуретки, чтобы только почувствовать горячую слабость, как тело растекается, высвобождая лишь приятное чувство удовольствия. Вот так - а она и подумать побоялась бы, что однажды случится...

И возможно, они достигли бы высшей точки доверия друг между другом, когда никто ничего не скрывает.

Тем временем по коридору спешно шёл Лёша, осторожно держа на руках Наденьку. Голубые глаза той помутнели от безумия. Она напрягшимися пальцами держалась за ворот его рубашки, как будто бы так боясь упасть, и беззвучно твердила что-то, едва ли шевеля губами. Каждое слово - пусть и неслышимое - с хрипом выдавливалось из её нутра через давящую боль. Во рту, на губах чувствовался привкус крови. Голова отяжелела, и в ней копошились, испуская слизь, неповоротливые мысли, тонкой, с волос, нитью связанные между собой, цветными пятнами текла медленная вереница невнятных близоруких образов. Было страшно - как бывало в каких-то забытых холодных снах, мрачных и неприятных, слишком абсурдных для того, чтобы быть явью.

Лёша спешил. Он пронёс её по лестнице вниз, по коридору, толкнул ногой белую дверь медпункта. Дверь распахнулась, ударила ручкой о стену. Уснувший за столом Дядя Федя встрепенулся, передёрнув плечами, и поднял на вошедшего недовольно глядящие глаза. Лишь увидев Наденьку, он тотчас же посерьёзнел, вскочил из-за стола, на бегу набрасывая халат, и остановился вплотную к Лёше.

- Что произошло? - спросил беспокойно.

- Я не знаю, - вздохнул Химик, бережно опуская Наденьку на кушетку.

Надя запрокинула голову, открыла рот, с хрипом вбирая воздух - что лишённая воды рыба. На горле её темнели отметины - пятна синяков. Толоконников опустился рядом с кушеткой на корточки, коснулся Надиного подбородка, чуть потянул его. Надя чуть слышно пискнула, закашлялась. От тяжёлого грохота кашля толчками вздымалась её грудь.

- Её душили, - обратился Толоконников к стоявшему над ними юноше.

Лёша испуганно вздрогнул, переспрашивая:

- Душили?

Толоконников кивнул.

- Кто это был, Надя? - Химик наклонился к кушетке и провёл рукой по светлым волосам девушки. - Платон?

Она мотнула головой, стряхивая его ладонь, взглянула на Толоконникова глубокими голубыми глазами. Взгляд её был тяжёл и как будто утягивал за собой в холодную бездну, прося о помощи, но не врача, а человека. Толоконников замер, словно на устах его застыл вопрос: как помочь?

- Оксана там, - прохрипела Надя. - Спасите её... - затем взглянула на Лёшу, и уголки губ её слабо подёрнулись. - Со мной всё хорошо.

Лёша вздрогнул. Дальше он не выдержит. Он рухнет на колени и принется покрывать Наденькины руки поцелуями, шепча, как сильно любит её. Нет, не так он представлял это себе. Он ждал, долго ждал, когда представится подходящий случай сказать ей об этом, но и возомнить себе не мог, что однажды всё так обернётся. И всё же нет, нет, нет! Дядя Федя смотрит. От него сейчас зависит многое.

- Фёдор Ефимыч, - умоляюще взглянул на него юноша, - сделайте что-нибудь...

Над кроватью возвышалась длинная фигура Платона. Застегнув пуговицу на груди, он склонился к Оксане. Она лежала, стыдливо прикрывая грудь одеялом, и на глазах её стыли слёзы. Тело было покрыто мурашками. Странно прошла сегодняшняя её ночь - слишком многое поменялось в одно мгновение ока.

- Вот так, Ксеня, - улыбнулся нависший над нею Платон.

Она протянула к нему тёплые руки, нежно обняла за шею, вновь притянула к себе. Она, наверное, совсем перестала стесняться, начала чувствовать себя более развязной. Теперь уже она не та скромная девочка: у неё появился свой секрет. Может быть, она поделится им с лучшей подругой. Может быть - нет.

- А где Надя? - шёпотом спросила она.

- Надя?

Он отстранился.

- Она ушла...

- Ладно, - махнула она рукой, опустила глаза.

Неловкое молчание. Вернулось то отвратительное ощущение какой-то неполноценности.

- Я люблю тебя, - прошептала она одними губами.