Заводь. Люфтменч

А может быть, в Интернате и вправду было бы лучше - но уже поздно. Майя студентка кулинарного техникума, ей восемнадцать. Она живёт в одной квартире с людьми, обрекающими её лишь на несчастья. Она очень хотела бы быть счастливой, но её мать, дети её матери, бедная квартира, сплетницы-старухи у подъезда... Её мать - женщина с тусклыми глазами, глядящими из-под опухших синих век. Она подвязывает сальные волосы белым хлопчатобумажным платком с еле видным рисунком и залпом пьёт горькую из горла.

Так уже несколько лет.

Да жить-то на что-то надо - только бы никто не узнал, на что.

- Ладно, удачи, - махнула она Тиму, сверкая смешинкой в глазах.

Тим вздохнул, ещё раз оглядевшись. Улица Ленина упиралась в красно-белые трубы. Трубы впивались в небо.

- Ты уже уходишь? - несколько расстроился он, понуря худые плечи. - Тогда до встречи.

Майя пошла по улице, с опаской оглядываясь: боялась, что те мужчины всё-таки запоминают лица. Она боялась повстречать кого-то из них. Она боялась повстречать тех из них, кто мог знать её уже давно, или тех, кто жил с нею по соседству и мог видеть, как она уходит по ночам. Тим не знал ничего, шёл себе куда-то по Ленина, свернул в переулок, а она всё оглядывалась, оглядывалась ему вслед, смотрела на прохожих, боясь узнать виденные однажды лица. Вот и поворот в нужную арку, где пыльно и так темно, что даже днём кажется, будто кто-то притаился во мраке и поджидает, держа наготове ножик. Хорошо бы, он напал сейчас и изрешетил её, она б рухнула на асфальт, истекая кровью, кровью пропиталась бы её блузка... Только если долго смеяться над глупыми шутками, то вскоре всё забудется.

По возвращению, Тим принёс Даньке шоколадку. Данька очень обрадовался, пусть и получил только одну шоколадку, когда у старших, кто учился с Тимом, было гораздо больше всего - потому что Даня был единственным в Интернате за зелёным забором, кто ждал не вещей, а Тима. Только старшие, когда Тим вернулся, закрылись в одной из спален и начали шуметь: они там пили свою извечную «бурду» - вынесенный из кабинета Директрисы коньяк, разбавленный горячим растворимым кофе. Так дурман сильнее ударял в голову - и становилось веселей. Они шумели громче, но уже была ночь, и они мешали всем спать, поэтому под дверью их стояла негодующая Галина Викторовна. Сначала она ходила к Директрисе, чтобы та разобралась с шумными воспитанниками, затем - к Василию Иванычу. Директриса просто прогнала её из своего маленького кабинетика, допила холодный чай, оставленный ещё утром на столе, взяла в руки свою засаленную сумку и вышла в коридор, недоверчиво озираясь по сторонам. Она очень боялась старшеклассников: от них можно было ожидать абсолютно всего. Они её ненавидели. Василий Иванович спал. Когда он спал, его невозможно было добудиться.

Галина Викторовна остановилась в коридоре у двери в спальню, где жили Тим, Блоха, Платон и Химик, и принялась стучаться в дверь, как будто бы кто-то действительно мог её услышать. Слышать же её даже не хотели. Они веселились там, хохотали, пели песни. Их было девятеро: пришли Стас, Борька, Ася, Лиза и Дина, которые всякий раз приходили обмывать возвращение Тима.

Они пили, пели и хохотали.

Внезапно Диночке стало плохо - и она, улыбнувшись, сказала: «Я отойду». Никому уже не стоило знать, как она, опасливо оглядываясь, зайдёт в пустой тёмный туалет, встанет голыми коленями на холодный захарканный кафель в разводах, склонится над фаянцевым унитазом с подтёками ржавчины в глянцевитых отсветах и извергнет из желудка отвратительный горько-кислый поток недопереваренного ужина, резко пахнущий кислотой. Запах этот надолго ещё повиснет в воздухе и будет обжигать ноздри любому, кто откроет дверь.

Впрочем, в сортире всегда гадко пахло. А на одной перегородке между кабинками было написано: «Раз не куришь и не пьёшь - то зачем же ты живёшь?» - на чём фантазия безымянной поэтессы, по-видимому, иссякала, так как дальше следовало приписанное уже совсем другим почерком и другим цветом: «Будем откровенны мы: в такой жизни нет нужды».

Новый блевотный комок подступил к горлу. Мышцы напряглись, выдавливая его наружу. Всплеснулась вода в забрызганном кислыми желтовато-коричневыми каплями унитазе. И ей было бы очень отвратительно оттого, что капли грязной воды попадали на лицо, что кто-то зайдёт случайно и увидит её такую, но единственное, что действительно беспокоило - поскорее бы прошла эта гадостная тошнота. Только по-настоящему неловко ей всё-таки стало: тогда, когда, когда, утерев губы серой бумагой, она вышла в коридор и увидела возле себя совершенно неожиданно появившегося откуда-то Платона.

- Что ты делаешь тут? - испугалась Диночка.

- Я? - переспросил Платон, хмурясь от неприятного запаха из сортира. - Я мимо проходил. Ты что тут делаешь?

Диночка панически захлопала глазками, озираясь по сторонам. Платон ухмыльнулся и устрашающим тоном прошептать ей в лицо:

- А что, если я Борьке скажу, что ты залетела?

- Нет! - испугалась Диночка. - Не надо! Пожалуйста! Я сделаю всё, что тебе нужно, только не говори!

- Посмотрим, - беспечно бросил Платон и развернулся.

Странный он - как всегда...

- Постой! - остановила его Диночка и спросила, когда он обернул к ней улыбающееся лицо:

- Что тебе надо от меня?

- Сейчас? - отозвался Платон. - Сейчас совершенно ни-че-го. Возможно, ты когда-то и сможешь помочь мне чем-нибудь, хотя зачем мне беременная тёлка? Кроме тебя есть и другие. Зачем ты вообще кому-то нужна такая?

Глаза Диночки подёрнулись слёзной дымкой. Вот перед ней Платон озвучивал все её самые страшные мысли: она давно уже была обеспокоена тем, что, родив ребёнка, рискует остаться в абсолютном одиночестве. Кому она будет нужна? Все отвернутся от неё. Ребёнок станет для неё слишком тяжёлой ношей, а она и не способна быть матерью: чему она сможет научить его? Ей хочется ещё побыть юной и свободной, ничем не обременённой.

Она рухнула коленями на холодный кафель и взвыла от бессилия, полностью потеряв контроль над собой. Хорошенькое личико её покраснело, исказилось гримасой сильной, почти физической боли. Какой жалкой была она! Она и будет жалкой...

- Боже, Платоша! - простонала она. - Что делать-то? Как мне теперь быть?

- Кто виноват и что делать? - хихикнул Платон. - А ведь я мог бы помочь тебе избавиться от нежеланных последствий ошибок молодости, но... ты-то, да и я - мы будем помнить, что ты самая обыкновенная шкура.

Шкура - что за гадкое слово!

- Ты же никому не расскажешь? - подняла на юношу влажные глаза Диночка.

Голос её был тих и звучал нерешительно. Платон молчал, не сводя с неё пристально глядящих жёлтых глаз, и издевательски улыбался. Он ощущал себя абсолютным хозяином ситуации - исход зависел только от него. Как бы он ни петлял - Дина в отчаянии - он получит своё.

Он тянул паузу, наслаждаясь напряжением. Ни жуткого запаха рвоты, ни коридора, где в любой момент мог появиться кто-то, для него как будто бы не существовало. Лишь влажные глаза Диночки блестели в темноте, и губы её чуть подрагивали. Вот так: с нею можно делать всё, что угодно. В отчаянии она готова на всё - как все. Разве что, она не в силах терпеть вакуумного молчания, в котором её могло просто разорвать от переполнявшего страха.

- Не расскажешь? - осмелилась она нарушить тугой флёр тишины.

Платон загадочно улыбнулся, пожимая плечами.

- Не рассказывай, - всхлипнула она, - пожалуйста...

Он склонил голову и резким движением упёр рукоятку резко вынутого из кармана ножа Диночке в самое горло так, что она вскрикнула от резкой боли, отшатнулась назад. Остервенело пульсировала сонная артерия, как будто набухла и только и ждала, когда лезвие вскроет кожу.

Ему нравилось мучить людей.

- А что, если всё-таки скажу?

Диночка издала протяжный писк, хотела было согнуться пополам, спрятать лицо в ладони, но рукоять ножа сильнее упёрлась в её горло.

- Я сделаю всё, что ты попросишь, - всхлипывая, пролепетала Травинка. - Только не говори никому. Пожалуйста...

- Посмотрим, - Платон опустил нож и развернулся, медленно зашагал по коридору в темноту.

Дина не осмелилась и пошевелиться, пока не услышала, как где-то захлопывается дверь. Она сидела, размазывая по лицу горячие слёзы. Она же всё равно теперь станет его очередной игрушкой, способной на всё, лишь бы никто не узнал о том, что она самая обыкновенная шкура...