Заводь. Люфтменч

Больше она не выходила на улицу - из-за солнца. Пока все гуляли, она сидела за столом и увлечённо перебирала стеклянный бисер, раскладывала его по цветам в маленькие коробочки. Со сбитой постели смотрела на неё глазками-пуговками Мария - проклятье её.

- Ненавижу тебя... - говорила Халамидница.

Слова её были адресованы глупой кукле. Кукла, правда, могла ответить - Халамидница знала. Но всё равно, лучше поссориться на прощание, чтобы не горько было прощаться. Этой ночью Таня вылетит в окно, прижимая её к себе, и полетит над Городом сквозь темноту. По ночам грань между этим и Тем Городом начинает растворяться, как сахар в чашке чая - потому и тени начинают летать. В такие часы лучше не выходить на улицу простым людям: когда Город засыпает, просыпается его память. Память хуже Мафии. Память вечна. Её нельзя искоренить, её нельзя уничтожить при помощи наёмного убийцы или отправить за решётку. Вот и продолжаются ночами все те кошмары - даже те, которые приходят в Город во снах.

Таня признавала, что и сама очень боится Тот Город, будучи его частью. Сущность, с которой она разделяет тело, соткана из той же материи, что пустынные кварталы, нож в руках убийцы, кровавые пятна, засыхающие на асфальте - от этого так тяжело дышать. Сущность пропиталась всеми запахами подъездов, канализации, автострад и общественного транспорта. Каждый застывающий на асфальте плевок сохраняется в Том Городе, где никто не затопчет его. Горгулья не могла утешить себя тем, что вся эта тьма - только лишь сон. А она знала, что многие так считают: например - та девушка.

Тени рассказывали ей историю о девушке, которая однажды потревожила их зыбкий мир. Она пришла с обочины объездной дороги и переступила порог в одном из самых слабых мест. Она долго ничего не замечала, как не поняла, что вокруг что-то не так. Ноги увязали в чём-то, чавкавшем под подошвами. Тёмная улица петляла, как во сне, кренилась набок, извивалась и заворачивалась скользкой лентой. По обеим сторонам высились дома о зыбких плёночных стенах. Можно было рассмотреть, как за теми стенами макабрически кривлялись вереницы теней. Как-то особенно одиноко и холодно было на этой мрачной улице, усеянной осколками электрических ламп.

Улица вывела к смутно знакомому месту, где медленная река наполняла своё русло молочно-неоновым светом. Девушка в нерешительности остановилась среди мрачных зарослей совершенно чёрных деревьев. Острые голые ветки их вонзались в тяжёлую тьму, в которой мутно терялся свет реки. Вокруг шаткими стёклами вздрагивал воздух, отдаваясь в невнятных обрывках слов. Слышалось далёкое пение. Она вглядывалась в пустынный берег и видела, как он на глазах густо порастал камышом и осокой. По ноздреватому снегу, по влажной траве носился серебристый всполох - худенькая девочка, взметавшая руки в загадочном танце. Пела она.

С каждым движением девочка оказывалась всё ближе к кромке воды. Мягкий белёсый свет уже касался её ног, ласкал складки платья. Можно было бесконечно смотреть на то, как она кружится, отталкивается от земли своими длинными бледными ногами - словно в попытке улететь.

Девушка наблюдала за нею из-за сплетения чёрных ветвей.

Всплеснулась вода. Танцовщица исчезла.

В траве мелькнуло что-то - птица ли, зверёк. Ещё раз. Вглядеться - за высокой травой двое ласкали друг друга, утопали в горячих поцелуях, перемежавшихся со вздохами. Показалось лицо юной девушки. Она оглянулась с опаской и затем скрылась, изогнулась смуглая спина. Эти двое были освещены мягким летним солнцем, ласкаясь и смеясь, никем не замеченные. Только внезапно блеснул нависший над ними клинок - и уже в следующий миг маленький мальчик склонился над телом девушки в окровавленных бинтах. Он пришивал к её глазам крупные чёрные пуговицы...

Только Халамидница знала, что именно здесь и именно так совершил своё первое убийство страшный Маньяк. Мальчик сшил его жертве новое тело из мягких тряпиц, а вместо глаз пришил две пуговки. Халамидница знала имя Маньяка, а на его дом ей указали тени - такие же, как она. Если она отнесёт туда куклу, то Город, может быть, перестанет дрожать от страха, а в овраге на Садовой больше не будут находить убитых. Если у Маньяка, не имеющего имени, нет совести, у него будет та - первая жертва - которую вернут ему тень-хранительница и один из знающих. Они придут ночью и постучатся в окно.

- Ну что? не передумала? - спросил Матвей.

Халамидница оглянулась, взглянула на троих спящих девушек. Она горгулья - должна оберегать их сон и сон всех тех, кто есть здесь, в этих в стенах. Она здесь горгулья - а не та, что на кровати у двери! Только и для неё Лада делает это, оставляя Интернат на ночь под крылом Угомона.

На стене над её кроватью переплетения нитей в ловце снов разрезали звёздный свет. Лада замерла у подоконника, задумавшись на секунду. Матвей смотрел на неё нетерпеливым взглядом. «Ты не передумала?» - молчаливо вопрошал он.

Она отстранилась от подоконника, легко отталкиваясь обеими руками. Дрогнули чёрные крылья у неё за спиной. Осторожно сняв со стены тонкий оберег, сплетённый из теней и лунного света, она обошла вокруг кровати и остановилась над спящей Наденькой. В коридоре большие часы отбивали два ночи. К звону их все привыкли, спали спокойно...

Матвей смотрел на белевшие в темноте мягкие складки длинной ночной сорочки, любовался плавными движениями, тонкими руками: она повесила над Наденькиной кроватью свой прозрачный ловец снов, а затем наклонилась к ней и прошептала что-то. Отойдя к окну, она ещё раз оглянулась, прежде чем отправиться в Город, дышащий ночью. В темноте растворялась зыбкая грань между Тем и этим Городом. Получается, по улице шёл молодой человек и вёл за руку девушку в белой ночнушке, босиком шагавшую над асфальтом. За её спиной подрагивали мрачные крылья. Он вёл её за руку, как будто бы боялся, что она может улететь. А она следила за каждым его шагом, чтобы он случайно не шагнул в Тот Город.

Никогда не спящая улица Ленина упирается в объездную дорогу. Не доходя до конца, нужно свернуть во дворы. Там двадцатиэтажки перемежаются с домишками в два этажа. Под козырьком подъезда бледно светился зеленоватый фонарь - вот нужная дверь. Горит окно на втором этаже: в той квартире не спят.

Матвей отпустил Танину руку и зашёл в подъезд, поднялся на второй этаж. В темноте особенно громко отдавались шаги - казалось, кто-то шёл следом. Он всё оглядывался с опаской назад, но никого не видел. Только рассохшиеся деревянные ступени жалобно поскрипывали под ногами. С обеих сторон узкий тесный проход сдавливали стены в трескавшейся извёстке. Где-то под потолком темнело пятно, где штукатурка отвалилась вовсе и обнажилась решётка деревянных перекрытий. Вдоль стен бурлила вода, переливаясь в кровеносной системе дома. Её шум отдавался в Том Городе.

За дверью в мягкой обивке живёт тот, к кому они пришли. Матвей уже давно выучил этот путь, просчитал количество шагов досюда от своего дома и на всякий случай подобрал отмычки. Таня хмурила брови, говорила ему, что дома не терпят тех, кто подходит к их дверям с отмычками. Не было резона ей не верить: о домах она знала всё. А она говорила, что по собственной прихоти нельзя брать чужие вещи и открывать чужие двери - в противном случае, Тот Город обязательно найдёт наказание по заслугам. С этим наказанием не сравнится то, которое определяют судьи. Поэтому сначала он решительно нажал на кнопку звонка. Ночь за дверью болезненно взвизгнула, как будто входя в резонанс с какими-то струнами в душе. В квартире зашлёпали по полу, напряжённо остановились у двери - и Матвей почувствовал, как чьи-то слипающиеся глаза пристально изучают его из-за дверного глазка.

Округлую линзу пересекает белёсая царапина.

Получается, у Тани есть время встать на карниз, открыть форточку и оставить на подоконнике злосчастную куклу.

- Вы кто? - спросили из-за двери.

Матвей замялся, не зная, что отвечать. Он вспомнил, что к такому не был готов. Он бы мог с лёгкостью взломать замок, но не учёл того, что может вот так растерянно стоять под дверью, разделяющей его и Маньяка. Паника - яд в крови.

- Кто вы? - прозвучало настойчивее, но Матвей как-то понял, что сейчас Маньяк сам боится его.

Маньяк - это двуликий хищник. У него страхов больше, чем у тех, кто его боится. У него страхов больше, чем у всего Города. Днём он старается слиться с толпой, но часто оглядывается назад, когда идёт по улице: ему кажется, за ним следят. Ночью он особенно остро реагирует на каждый шорох: ему кажется, за ним идут. Маньяк слаб, но скрывается в страшном запахе крови. Маньяк - тоже одна из центральных частей пазла Того Города.

К нему пришли посреди ночи - должно быть, из милиции. Он боится ночных гостей ещё сильнее, чем его соседи. За спиною незнакомца на лестничной площадке могут стоять люди с оружием. Сам он издевается - не отвечает. Надо бежать от него.

Первое, что пришло на ум - рвануться на кухню и выпрыгнуть в окно. Нет, сейчас и здесь, за закрытой дверью, он в безопасности. Если эти люди не выбьют дверь, всё будет хорошо. Выпрыгнуть в окно - дурацкая затея, пришедшая в бессоннице в уставшую голову.

Он остановился в коридоре. Просто надо сидеть тихо. Даже если он уже выдал себя. Лучше погасить свет.

На кухне гулял сквозняк, задувал в коридор и бил могильным холодом по ногам. Маньяк остановился на пороге как вкопанный: на подоконнике лежала маленькая тряпичная кукла. Над нею из стороны в сторону с писклявым скрипом покачивалась открытая форточка. Длинная стрелка на часах тяжело подтягивалась четырём, чтобы замереть и слиться с той, которая короче.

Он не сдержался - и громко выругался. Тут же вздрогнул: люди за дверью могли слышать.

Осторожно ступая по линолеуму, он подошёл к подоконнику, взял куклу дрожащими руками. Тусклый свет кухонной лампы матовыми ободками ложился на пуговицы, пришитые вместо глаз. На миг показалось, как будто у куклы было живое лицо. Она улыбалась, кокетливо поглядывая на него живыми глазами - зелёными, с желтоватым ободком вокруг зрачков. Он узнавал в ней Наиру-Погремушку из своей мрачной юности и чувствовал, как по запястьям змеятся горячие рубиновые струйки, под которыми стынет кожа. Девушка смотрит на него - а в глазах её незатухающий смех, в котором отдаётся звон бубенчиков. Он слышит, как она называет его по имени - Егор Татищев...

- У тебя руки замёрзли, - улыбнулся Матвей, потирая холодные Танины пальцы.

Она пробормотала что-то невнятное, поправляя его тяжёлую куртку, соскальзывающую с плеч.

- Пойдём ко мне?

- Нет, - помотала она головой. - Я очень устала. Мне надо выспаться.

Матвей пожал плечами. Таня, казалось ему, с каждым днём всё отдалялась и отдалялась, становилась всё мрачнее. Она уже давно не была той хрупкой беззащитной девочкой, которую он хотел бы видеть, хотел бы опекать и защищать. Она почти не говорила о чувствах, как было когда-то прежде, и всё чаще отводила взгляд. Ей как будто надоели их разговоры о любви, она стала переводить темы на совершенно отвлечённые: например о том, что есть что-то, чего она боится гораздо сильнее, нежели Тот Город...

Когда она шагнула вперёд, Матвей не сдвинулся с места, а лишь проследил за нею печальным взглядом. Она остановилась, оглянулась через плечо. Она не скажет ничего, будет грустной, вернётся обратно в Интернат, влетит в окно и рухнет на кровать. Нет, сначала она стянет с плеч его куртку и бесцеремонно бросит прямо в руки - и только потом уйдёт в темноту. Всё равно: потому что утром подушка будет влажной и чуть солоноватой от слёз. В осадок в глубине нутра выпадет тяжёлая горечь, но вскоре забудется с переживаниями нового дня, лишь изредка проскальзывая по сердцу холодной полосой.