Заводь. Люфтменч

Было пасмурно. Небо заволокли белёсые тучи, но самоотверженный Блоха всё равно вышел во двор, пряча под засаленным свитером бутерброды с пахучей колбасой. Он остановился у ворот и пронзительно свистнул, вложив в рот два пальца. На свист его, огласивший округу и оттолкнувшийся от заборов, стен и деревьев, распростёршийся над рекой, тут же сбежались со всех концов куцые собаки, радостно мотая хвостами. Они слышали этот свист чуть ли не с другого конца Города и мчались радостные, только доносились до них его отголоски. Блоха трепал их за ушами, кормил с рук колбасой и крошащимся белым хлебом. Вокруг всё крутился Данька - мальчонка лет десяти - и спрашивал: а когда Тим придёт? когда вернётся? что принесёт? Откуда Блоха мог знать?

- Опять ты здесь! - послышался недовольный голос позади, и Блоха, обернувшись, увидел Аську.

Она пришла на свист.

Она, Веста, всегда казалась ему какой-то странной, когда, возможно, ничем и не отличалась ото всех остальных: при всей своей навязчивой болтливости, высокомерии и суетливости, она обладала всеми качествами хорошей хозяйки. Со своими вещами она была осторожна - относилась к ним, пожалуй, почти так же, как и Халамидница обращалась со своими. Было, было - видел Серёжа - между ними двумя что-то общее.

- Нельзя же их оставлять, - робко отозвался он, кивая на собак, вившихся у его ног и дышавших запахом псины из зубастых пастей.

Веста вздохнула, подбоченясь, и отвернула голову в сторону.

- А ничего, если они кого-нибудь покусают?

- Что ты! - отшатнулся Блоха. - Это же невозможно, Ася... - и обхватил одного из барбосов за крупную лохматую шею.

- Ещё поцелуйся с ним, - буркнула недовольная Аська, развернулась и ушла.

Блоха облегчённо выдохнул, натягивая рукав на ладонь, где драла и гноилась, так и не желая заживать, старая царапина.

- Что ж, - обратился он к Даньке, - есть ещё бутерброды?

- Нет, - весело отозвался тот, потягивая за вывернутые карманы шорт.

Из окна за ними наблюдал грустный Василий Иванович. Форточка была приоткрыта, и он мог слышать всё, о чём они говорят, и в чём-то он был согласен с Аськой, когда та опасалась, что собаки могут покусать кого-то. Он знал, какими бывают собаки - и знал ещё с тех времён, когда сам был воспитанником этого Интерната. Тогда у них с мальчишками было развлечение: пока никто не видит, они отодвигали перекладину забора, пролезали в получившуюся щель и большой шумной оравой шли гулять в Город. Все закоулки были изучены ими. Они знали, что за каждой дверью, которая хотя бы однажды не была заперта на замок.

На Набережной, если повернуть направо, сразу же протиснувшись сквозь лаз, и чуть пройти вдоль берега, стоял заброшенный дом. Классицистский портик его, поддерживаемый колоннами с обтрескавшейся и местами осыпавшейся штукатуркой, вдавался в самую проезжую часть. Стены почернели под отколупавывшейся зелёной краской. Первый этаж был каменным. Во времена, когда дом этот принадлежал какому-то купцу, снизу там располагалась лавка, как это обычно делалось, так что теперь некоторые окна скрывались за ржавыми ставнями и были заперты на тяжёлые амбарные замки. Рассохшаяся форточка окна на первом этаже, расположенного сразу под террасой, жалобно стонала на ветру. Покосившиеся ворота увил сладко пахший в начале лета бешеный огурец, а за забором разрослась бузина, рассыпаясь коралловыми бусами ягод.

До тех пор, пока этот дом не признали аварийным, в нём была городская больница, которую позже перенесли на Площадь Победы - туда, где мемориал павшим воинам Великой Отечественной. Больничные корпуса, к слову, построили на территории, ранее принадлежавшей ещё одной купеческой семье, так что корпус, выделенный под отделение психиатрии и неврологии, оборудовали в старом трёхэтажном здании красного кирпича. За тем же забором построили корпуса травматологии и хирургии, инфекционного отделения, поставили кухню, из окошечка в двери которой выдавалась еда, гараж «скорой помощи», где в ожидании вызова томились серые УАЗы, а чуть поодаль лестница под двускатным навесом уходила вниз - там был морг. Дом же на Набережной остался пустовать, и петли его форточек подвывали ветру. Дом помнил, как давным-давно вокруг него был разбит парк, где били фонтаны и расхаживали павлины, важно выпячивая лоснящуюся голубую грудь и потрясая распушёнными хвостами. И даже тогда, когда этот дом в стиле классицизма стал больницей, и после, когда он опустел, его продолжали называть по имени прежнего хозяев - Парков дом.

Внутри дома не сохранилось ничего с тех времён, когда он находился в руках Парковых. Все предметы купеческого быта были отданы в краеведческий музей - так что когда несколько интернатских протиснулись в выломанную в задней двери щель, то увидели, как белеют в пыльном полумраке покрытые извёсткой стены. Ничего больше. Все комнаты - сплошь мрачные больничные интерьеры с кроватями, в которых расшатались ржавые пружины. Кое-где попадалось и что-то из медицинских инструментов: шприцы, зажимы, лотки - но все они были облеплены слоями пыли и давно вышли из строя. Скрипели рассохшиеся двери, нервно вскрикивали под ногами половицы, крошась в щепки. Дети шли, пугаясь собственных шагов, дышали пылью, но все, как один, считали, показывать свой страх - неприлично. Скрывая дрожь в коленях, любой из них силился уверенно стоять на ногах.

- Может быть, пойдём обратно? - не выдержал самый младший, Паша Забавин, когда они поднялись на второй этаж.

Из-за мутных оконных стёкол, надтреснутых кое-где, открывался вид на блестящую полосу реки и зелень заливных лугов на другом берегу. В начале лета горожане ездили туда собирать землянику, а потом в выходные продавали на рынке. Иногда землянику приносили воспитатели и учителя - и тогда руки и губы интернатских становились алыми и липкими от сока. Земляника была сладкой, и мелкие косточки её похрустывали на зубах.

- Что, стрёмно, мелкий? - хохотнул кто-то.

Паша промолчал.

- Ну, и чего тогда с нами пошёл? - поддержал Василий, отчего маленький Пашка насупился и был, казалось, готов зарыдать.

Только не сдержаться и залиться слезами было бы неправильно - так только девчонки делают.

- А вот и не стрёмно! - топнул он ногой.

Треснула сухая доска, посыпались щепки. В окнах зазвенели стёкла - и все мальчишки замерли в ужасе: казалось, провалится пол, обрушатся стены - и старый дом наконец низвергнется в преисподнюю. На его месте останется воронка - как те, что остаются после взрывов, и никто больше не вспомнит о том, что когда-то по парку бродили гордые павлины, раскладывая пёстрые веера хвостов, - что не самое страшное. Страшнее всего то, что вместе с собою дом похоронит и троих мальчишек из Интерната. В Интернате хватятся их исчезновения, поднимут весь Город, но так никого и не отыщут - потому что тел не будет. От них ничего не останется: они сгорят вместе с деревянными стенами в адском пекле.

Василий Иванович взглянул печально на измятый чёрно-белый фотоснимок, лежавший на столе. На нём бледная Аля с тусклыми прядями, что были на самом деле рыжими, осторожно держит в руках горшочек с фиалкой и грустно смотрит вдаль, куда-то поверх камеры. Она любила фиалки и ненавидела рыжий цвет. Однажды утром она пришла на уроки, завязав волосы платком так, что ни единой прядки не выпадало из-под него. Она села на своё обычное место, ссутулилась, спрятав лицо - как сидела обычно. Строгая преподавательница заставила её снять платок, но Алевтина молча помотала головой. Тогда женщина остановилась над её партой и решительным движением развязала узел, сдёрнула платок. Аля поёжилась ещё сильнее, готовая заплакать. Все ахнули: из-под платка по плечам её рассыпались неровно постриженные пряди густо-басманного чёрного цвета. Теперь она была очень похожа на Нину. И когда класс оплело всеобщее молчание, она продолжила сидеть, упершись в стул обеими руками, и смотреть в пустоту щели между партой и грудью. Руки её, исчерченные белёсыми шрамами, подрагивали от напряжения. «Морозова! - воскликнула преподавательница, разрывая невидимые нити всеобщей задумчивой тишины, - ты совсем с ума сошла?» - и вместо ответа Аля сложила руки на парте, уткнулась в них лицом и тихо зарыдала - только хрупкие плечики едва сотрясались. Тогда Вася хотел сказать что-то, но так и не решился. Только Нина замерла с карандашом в руках, повернулась и бросила осуждающий взгляд на преподавательницу, а та, как ни в чём не бывало, сказала хладнокровным тоном: «Продолжим урок», - и отошла обратно к доске.

Преподавательница показалась ему ещё более жестокой, чем собаки - те собаки, которые безжалостно рвали острыми зубами девочку со спутанными рыжими волосами, когда на шум на крыльцо пустовавшего дома выбежали трое мальчишек. Девочка обессилила отбиваться - и ей оставалось лишь кричать от боли, постепенно притуплявшейся. Измазанными грязью и кровью руками она закрывала лицо, согнулась пополам, подставляя зубастым пастям спину, и не обращала внимания на то, как надтреснуто выла рвущаяся одежда вместе с рвущейся кожей, по которой тёплыми струями стекала кровь.

Не сговариваясь, мальчишки молниеносно подняли с земли какие-то палки, куски арматуры и бросились отгонять собак, что поначалу пытались кусаться, кидались с устрашающим лаем, но вскоре, истекая слюной, жалобно заскулили и убежали с поджатыми хвостами. Девочка лежала на земле, сжавшись в комок, и тихонько содрогалась от неслышных всхлипов. В поблекших рыжих волосах её застывали брызги крови, запутывались травинки. Паша упал возле неё на колени и убрал с бледного лица волосы.

- Алька! - удивлённо воскликнул он, - ты, что ли?

- И точно, - согласился другой, наклоняясь и вглядываясь в лицо девочки, - Алька, - затем осторожно поднял её на руки.

Она дёрнулась, размахивая ослабшими руками - как будто хотела оцарапать его. Кашлянув, она извергла из себя потёкшую по губам, по щеке, кровь, смешавшуюся со слюной. Грудная клетка тяжело вздымалась в неровном дыхании.

Отложив фотокарточку, Василий Иванович тяжело вздохнул - Аля так и не узнала, что тогда он был там - и опять повернулся к окну.