Заводь. Люфтменч

Оставшись в комнате одна, Халамидница повернулась на табурете к буфету, усадив Марию напротив себя, и принялась насаживать на гибкую леску искристые крохи бисера. Мария молчаливо наблюдала глазками-пуговицами за тем, как отточенные движения подвижных рук, доведённые почти до безликого автоматизма, заставляют распускаться трепетные цветы, усыпанные серебристо-белыми искрами. Руки у Халамидницы были бледные и худые, и на кистях под тонкой кожей проступали, вздуваясь, голубые сеточки вен. Она мало ела и почти никогда не выходила на улицу, отчего и была такой тощей, бледной, обтянутой тонкой бесцветной кожей, сквозь которую просвечивали переплетения и разветвления сосудов. Сероглазая - она как грустная невзрачная тень. И нельзя было сказать, красивая она или нет: для того, чтобы быть определённой, она была слишком незаметна и приходилась тенью стенам Интерната. Невозможно было сказать, красив ли, уютен ли Интернат - потому что он был чересчур неоднозначен. Тень, окрещённая Ладой в мире теней, срослась крыльями с железобетоном в его стенах, и тело её пронизала арматура. Тень эта средь пришлых зовётся горгульей - что те каменные чудовища с крыши Нотр-Дам. По правилам, она должна подчиняться богам. Только никто не говорил ей, как быть с тем богом, который неприятен.

Искристые лепестки дрожали в руках Халамидницы. С сосредоточенным лицом она считала бусины на леске, осторожно насаживая их. В абсолютной тишине лишь едва слышалось её дыхание - и ничто не могло вспугнуть цветов на её тонких руках. Если бы глаза Марии могли выражать хотя бы какие-то эмоции, она смотрела внимательно и заворожённо. Очень околдовывали движения Халамидницы. Лишь неожиданный стук в дверь пронзил её, что руки замерли над столом, и крохи бисера повисли, покачиваясь на прозрачной леске.

Не дожидаясь, когда она соберётся, спросит, кто пришёл, дверь бесцеремонно открыл Платон.

- Халамидница! - позвал он, проходя к её стулу. - Как тебя звать-то? Марфа? Лада?

- Чего тебе надо? - огрызнулась она, вжимая голову плечи.

Платон остановился над нею, наклонился, что губы его почти касались уха Халамидницы, и прошептал:

- Долго ты ещё будешь сидеть здесь, а? - и в ушах Тани шипели горячие отзвуки его дыхания. - Тень однажды оторвёт крылья ото стен.

- Рано ещё, - вкрадчиво парировала та.

Платон выпрямился, осторожно положил руку Тане на плечо, провёл по ключице и вниз. Она почувствовала прикосновение тёплых влажных губ к своей шее. Взволнованное дыхание заплясало по коже. Узловатые пальцы замерли, поймав её грудь. Сердце забилось неистово - и нервным движением руки она быстро убрала свою драгоценную тряпичную куклу в выдвижной ящик буфета, одновременно обращаясь к Платону своим обычным - истерически-озлобленным - тоном:

- Убери руки.

В тонкую переносицу её врезалась глубокая складка: она хмурилась.

- Нет, - смешливо отозвался Платон, приподнимая одну бровь.

Он не сдержался - и с силой сжал зубами кожу у Тани на шее, чуть оттянул. Халамидница пикнула сквозь плотно сжатые губы от резкой боли, откидывая голову и напряжённо жмуря глаза, чтоб не вытекли слёзы. Унизительно. Внезапно, распахнув глаза, она размахнулась - и резкая пощёчина обрушилась на щёку Платона, отзываясь жгучим отпечатком. Он отпрянул, касаясь щеки холодными кончиками пальцев. Халамидница уже вскочила со стула и занесла руку, напряжённо сжимавшую острые портняжные ножницы. В глазах Платона промелькнул бешеный огонёк. Слишком привлекала его не столько перспектива взять Татьяну, сколько унизить её, сделать что-то всем назло. С детства наученный верить в свою исключительность - он пренебрегал запретами, но не гнушался создавать какие-то новые для остальных - просто из собственной прихоти. Он руководствовался лишь любовью к собственной персоне, но поступки свои объяснял лишь тем, что того требует Порядок. В какой-то степени, всё же, можно полагать, он говорил правду: жизнь его была построена чужими правилами и принципами, которые устанавливал он.

Халамидница стояла перед ним, занеся руку, сжимавшую портняжные ножницы. Подол её длинного свитера чуть приподнялся, обнажая тощие угловатые бёдра. Она не замечала - да и ей было всё равно. Если Платон попытается приблизиться к ней - она совершит бросок и всадит острие ножниц в его плоть. Ему будет больно, но он может не почувствовать боли, когда руки её окропит тёплая кровь.

Поигрывая желтушными желваками на лице, Платон усмехнулся и переставил винтовой табурет в сторону. Таня сделала шаг назад, в напряжении продолжая держать ножницы занесёнными над головой. Тонкая фигурка, благородного оттенка белая кожа - рассечь её, чтоб из росчерков ран сочилась кровь. Шаг - она резко выпадает вперёд, пытаясь всадить в горло Платону лезвия ножниц. Но тот останавливает её руку. Крепкие узловатые пальцы поймали хрупкое пульсирующее запястье, не позволяя дальше пошевелить рукой. Она дёрнет - а Платон удерживает её, смотрит в самую душу своими жуткими жёлтыми, как два топаза, глазами, и в них просвечивает хищнический огонёк азарта. Никогда прежде Халамидница не видела его таким устрашающим и одновременно отвратительным. Она не может ранить его - он держит её руку. Он сильнее неё.

Часы в коридоре - их мерный шёпот колыхал напряжённое молчание в комнате, задевая нервные волокна. В комнате двое, тяжело дыша, смотрели друг другу в глаза и не двигались с места. Время их как будто бы замедлялось: тиканье часов всё растягивалось, пока не замерло монотонным гудом, подскочившим вверх, пронзая уши. Бледная светящаяся полоса судорожно подрагивала на лезвии ножниц - последнее движение застывшего мира.

У Татьяны глубокие серые глаза. На дне чёрных колодцев зрачков покачивался белёсый отблеск неистовой злобы, разрывающей её. Холод металла был в её взгляде, он же и обжигал кончиками её пальцев. Хрупкое запястье Халамидницы напряжённо дрожало в цепкой хватке Платона. Он замер с приподнятой бровью, насмешливо глядевшими жёлтыми глазами. Каждый вдох его сочился высокомерием и жаждой азарта. Он готов был выжидать часы всеобъемлющего напряжения, продумывая каждый ход каждого игрока - ибо его сущность звалась Кукловодом. Она была велика и бесконечна, безначальна, как сам Господь Бог, и зловеща своей глубиной. Она и была божественна: приходилась людям чёрным богом безукоризненного порядка. Он крепко удерживал за руку свою непослушную горгулью, собираясь вырвать у неё ножницы. Когда она останется безоружна и уязвима, с нею уже можно будет сделать всё - и игра перестанет быть интересной. С другой стороны, она будет бояться ещё сильнее, - страх её сладок - станет ещё более слабой, будет полностью во власти Платона. Он сможет сделать с ней то, о чём уже давно думал. И всё же, первостепенным для него стояла цель сделать её больно - для такого её тело было заманчиво хрупко.

Беспомощная, безгласная, безвольная - фарфоровая кукла в руках.

Кожа у неё бледная, отсвечивает каким-то - теперь - мертвенным бликом на фоне окна. Под кожей пульсирует горячая кровь, и по тем венам переливается злоба, готовая просочиться сквозь поры. По спутанным сальным волосам её растекаются бело-рыжеватые лучи. В ней злоба и печаль - знает Кукловод - скрывают безграничное тоскливое бессилие и отчуждённость. Она тоже не от мира сего - пришлая. Она всего лишь тень-хранительница.

Резким движением Платон вырвал ножницы из её рук, бросил их на пол. Она отпрянула назад, ополоумев от боли и вглядываясь в продолговатую кровоточащую полосу на ладони. Платон вновь схватил её за запястье, поднёс сильным движением к своему лицу эту маленькую ручку и вдохнул опьяняющий запах крови и поднял жёлтые глаза, горящие болезненной страстью.

- Вот так, - с издёвкой проговорил он, улыбаясь, и на щеках его напряглись угловатые желваки.

По щекам Халамидницы катились слёзы.

- Ты, - жалобно пролепетала она, сдаваясь, - сделаешь это со мной?.. Я буду жертвой, - ни вопросительно, ни утвердительно.

- Всё зависит от тебя, - отозвался Платон, с наслаждением размазывая тёплую липкую кровь по её ладоням.

Таня смотрела на него напугано, беспомощно жалась поясницей к подоконнику. Он отпустил её руку, схватил за талию и притянул к себе. Тёплое упругое тело её под свитером покрывалось холодным потом. Она вся дрожала, утопая в жёлтом льду топазовых глаз. Она могла знать, что дверь из спальни не заперта, и можно убежать отсюда прочь, чтобы не видеть безумия в этих глазах - но её пленил ужас, сковав по рукам и ногам.

- Не надо, - беспомощно прошептала она, ни на что не надеясь, когда Платон, прижимая её к себе за талию, вновь прикусил кожу на её шее.

Она взвизгнула, истекая слезами. Одной рукой она вцепилась в его костлявые плечи и так сильно, как только могла, пыталась удержать его на расстоянии. У неё не хватало сил. Она отчаянно уворачивалась от него, всхлипывала: ей казалось, что если она будет кричать, никто не придёт, а ей станет только больнее.

Платон стряхнул с плеча её руку и толкнул Таню на кровать. Мученически звякнули пружины. Схватившись за прут в спинке раненой рукой, размазывая по нему кровь, она взвыла дикой болью. Платон навис над нею как мрачная тень.

- Хочешь убежать - убегай, - прошептал кто-то Тане, - ты, крылатая тень!

Скрипнула дверца старого буфета. Визгливый скрип её протёк по исказившемуся пространству, покачнувшему стены и чуть отворившему дверь. В комнату как будто ворвался неожиданный холодный сквозняк и, как по тоннелю, промчался насквозь, вылетел в форточку. Серебряная хранительница, хрустальная горгулья - вот она настоящая пытается оторвать от стен крылья. Тонкому телу пришла на помощь его чёрная душа - её Лада, которая может увести за собой из этого пространства.

Очнулась Таня от тонкой полосы света, жгучим клинком прорезавшей веки. Она лежала на мягкой траве, продиравшей ароматную почву, под которой копошилась незримая жизнь, голова её лежала на коленях незнакомой девушки, чьи недлинные чёрные пряди падали на ласковое лицо, не раз отображённое на бумаге... Ветер доносил запах ила и путался в прядях ив. В покачивающейся траве сидела Мария, глядя на Татьяну бесстрастными чёрными пуговицами.

- Всё хорошо, Лада, - твердила улыбающаяся незнакомка, - всё хорошо...

Халамидница отрешённо смотрела в синее небо сквозь текучую пелену застывающих слёз. Она так давно не видела этого неба...

Укрытая ото всех ослабшим крылом тени, Нина - да, Нина Апрелева - довела её до спальни, уложила на кровать и накрыла одеялом, а рядом посадила тряпичную Марию. На прутьях в спинке застывала кровь.

- Здесь пахнет им, - заметила Нина, принюхиваясь, и распахнула окно.

Грязные занавески вырвались наружу вслед за спёртым воздухом. Нина подошла к двери, повернула ключ. Звякнул запирающийся звонок.

- Где он? - тихо обратилась к ней Халамидница. - Куда он ушёл?

- Платон? - переспросила Нина. - Не знаю.

Нина вздохнула, взглянув на неё. Она не хотела о нём говорить: Кукловод - от своего отца мрачный бог унаследовал эту любовь ко вмешательству в людские судьбы. Мать же привила ему стремление к безупречности, которая, однако, была всего лишь поверхностна.

- Ты должен быть безупречным, - говорила она, - и не важно, какими путями это будет достигнуто.

Она приучила его к свежим воротничкам, брюкам со стрелками, к безликой отточенности каждого движения и аккуратно уложенным волосам - как приучали её саму. Вырываясь же из Гортуса, где мать контролировала то, как он ходит, держит спину, разговаривает, в людской мир, Кукловод чувствовал свободу; однако, даже разбрасывая по спальне свои вещи так, что они терялись среди чужих, убегая в самый дальний уголок территории, обнесённой зелёным забором, чтобы покурить, воруя у старших «бурду», двенадцатилетний мальчишка не чувствовал угрызений совести, но считал это низким. Позже он научился использовать некоторые недостатки в собственную пользу - что пригодилось ему: будучи хромым, не имея одного верхнего зуба, он не выглядел жалко. Походке с отпечатком некоей развязности, яркой одежде, сигарете в зубах, чёрным очкам хромота и трость придавали особенного шарма.

Ещё все знали - он не стеснялся - что он наркозависим, употребляет героин. Вот и сейчас, не добившись желаемого, он возвратился в свою спальню, улёгся на кровать. Плечо туго сжал резиновый жгут - и у локтя, пронзая сильно выступавшую синюю вену, блеснула острая игла.

Отравленная кровь разносит новую дозу паралича.

Нина ушла, оставив Таню в кровати. Халамидница натянула одеяло по подбородок, спрятала голову в плечи и закрыла глаза, под одеялом прижала к себе Марию.

- Таня? - позвал вдруг её Наденькин голос после скрипа открывавшейся двери.

Таня не засыпала. Она выжидала чего-то, закрыв глаза, и когда же в спальню возвратилась Наденька, позвала её, тут же распахнула глаза. Взметнулось одеяло под хруст суставов в её запястьях - и она села на кровати, всё прижимая тряпичную куклу к себе, и вперила взгляд в свою подругу. Наденька стояла посреди комнаты, прижимая к груди папку с рисунками Нины Апрелевой, и тоже смотрела на Таню. Обе молчали.

- Ты нашла Асю? - внезапно промолвила Халамидница. - Что она сказала?

Надя присела рядом с нею на кровать, положила на колени папку и, раскрыв её, принялась перебирать рисунки, одновременно отвечая Халамиднице:

- Да... Много что...

- Например?

Надя склонила голову, вспоминая.

Сегодня она повстречала Асю на площадке, где гуляют младшие, следящей за десятилетней девочкой. Девочка качалась на качелях. Асю попросила проследить за нею какая-то воспитательница, отлучаясь срочным делам. Все знали: Веста внимательная и ответственная, ей можно что-нибудь поручить и быть уверенным, что будет выполнено с необходимым прилежанием - разве что, она клептоманка... Когда Надя положила на скамейку бумажную папку с рисунками и раскрыла её, Ася сначала окинула взглядом рисунки, затем с удивлением посмотрела и на неё саму. Внимательные чёрные глаза пристально рассматривали аккуратные черты Наденькиного лица, замершие в выражении одновременно абсолютного недоумения и нетерпеливого ожидания. Она - поняла Веста - сама не знала, откуда взялась эта бумажная папка, то, что лежало в ней, и пришла специально, чтобы узнать. Вот так поняла - без всяких слов: просто почувствовала. И не успела ещё Наденька задать вопроса, как Веста уже ответила:

- Это рисунки Нины Апрелевой.

- Да, Таня говорила, - кивнула Надя. - Это Таня сказала мне найти тебя.

Ася не слушала.

- Она рисовала их, потому что не могла говорить, - продолжала она, - ты знаешь, наверное. Все слышали про Легенду, все слышали Легенду. Только, наверное, никто толком и не верил, что действительно слышит её голос - так ведь? - и без паузы, чтобы Наденька рассказала о мальчишке-лунатике. - Просто это место совсем не такое, каким кажется: у стен есть другая сторона, откуда мы все пришли. Ты, я, Таня, Платон, Трофим - мы все с обратной стороны, но кто-то это помнит, кто-то не помнит. Ты из тех, кто забыл. Путь просто слишком долгий и сложный, но если ты пройдёшь его один раз и вспомнишь потом, то в будущем уже будешь знать, как идти. Некоторые даже находят лазейки, какие-то обходы - но это редко.

Понимаешь ли, территория Интерната и вместе с Заводью - довольно небольшой кусочек земли, но при том сдерживает огромное пространство, целые вселенные, которым никак нельзя пересекаться. Один из соседних миров довольно маленький, так все буквально знают друг друга - ну и им, соответственно, скучно. Самое интересное, что именно в том мире и рождаются... боги. Их называют богами, потому что они сильны и могущественны. Но им никто не поклоняется.

Нина пришла до них, чтобы стать пророком, проповедником - как это называется? Она предсказала приход двух богов, но сбылось только одно предсказание: пришёл Кукловод. Ты пришла вместе с ним. Ты - дух.

- Что? - промолвила удивлённая Надя, уже не в силах понять что-то.

И вновь - Ася словно и не слушала её, увлечённая собственным рассказом.

- А я - горгулья. И Таня горгулья. Мы не должны быть рядом, в одном доме: одна горгулья - один дом. Я раньше пришла, а Таня позже появилась...

Рассказать, как так случилось?

Мы тогда совсем ещё детьми были - лет по восемь-девять. У меня скарлатин началась, но лечить как-то не стали. Уже, честно сказать, не помню почему. Болела я очень тяжело, долго в лазарете провела. Все уже думали, я просто откинусь, но тут Борька меня спас. У меня очень высокая температура была, я чуть ли не бредила - и на всё мне было настолько всё равно... В нормальном состоянии я ни за что не поверила бы ему, но когда я ничего не соображала, он привёл за собой тень, которая вселилась в меня и прогнала болезнь. С тех пор мы с ней - единое целое.

Вот так...

- Да, - кивнула Таня, - и я тоже горгулья. Это я здесь горгулья, - в голосе её звучал вызов. - Я здесь главная!

Она была раздражена от одного только упоминания о том, что и Веста тоже горгулья - причём, старше её. В этом пространстве, заточённом в серых стенах, слишком мало места двум горгульям. Быть здесь лишь одной - и именно Таниной: её чёрная тень ждала слишком долго, чтобы прийти ближе к Заводи.

Оказалось, её место занято. Ей стало обидно. К тому же, теперь пришёл и бог. Скоро она должна уйти.

- Впрочем, - вздохнула она, - неважно, - и подняла на Наденьку серые, как мельхиор, глаза. - Что Веста ещё сказала?

- Ничего особенно, - пожала плечами Наденька. - Я рассказала тебе всё.

- Да? - удивилась Таня.

- Да.

Взглянув на Наденьку, она вздохнула, стыдливо отводя взгляд. Вот так: даже и не расслышала слов - потому лишь, что злилась на Весту за то, что та пришла раньше неё. Всё равно, скоро уже пора уходить. Обеим. Она приникла к Наде, положив голову ей на грудь, объяла за плечи обеими руками и стала вслушиваться в стук её сердца. Страх, злость, отчаяние - всё забывалось.

Вот так...

, q^�|~��