Заводь. Люфтменч

На глазах белой Тишины подрагивали блестящие искорки слёз. Задрав пышный подол атласного платья, она стояла коленями на холодном полу и вглядывалась в потемневшие очертания на образах, в которых белели отблески лампады. Лишь бы успела Нина, лишь бы никаких опасностей не подстерегало её на этом долгом пути, лишь бы отыскала она Пророка и спасла. О, сколько же боли они с ним пережили! Его смерть станет для Тишины самым страшным, самым последним ударом, от которого ей уже никогда не оправиться. Он - всё самое дорогое, самое ценное, что когда-либо у неё было. Как страшно будет ей с ним расставаться навсегда.

Рождение Пророка было сопряжено с чередой несколько наивных и абсурдных, но порою доводивших до состояния шока событий. Началось всё с того, что тётушка Анемона получила приглашение от своей старой приятельницы - такой же хранительницы параллельного мира. Пусть и бушевала в мире Дизрем кровопролитная война, и повсеместно гибли люди, Эфраиде из спокойной столицы, где о войне знали лишь по газетам, исполнялось тринадцать лет. Отец, сам маршал Фюро, никак не мог отказать своей избалованной дочурке и не устроить праздника - и посему фея Энферида взялась за перо, чтобы написать и отправить около сотни приглашений. Так, распечатав маленький конвертик с пометками Дизрема и прочитав вложенное в него письмо, Анемона обратилась к дочери:

- Доставай своё самое красивое платье. Послезавтра мы отправляемся в мир тётушки Энфериды. Ты же помнишь её?

Тишина кивнула, полезая в шкаф за платьем лимонного цвета.

С тётушкой Энферидой они не виделись ещё с тех пор, когда та звала Анемону и малютку Бланфлоер на крестины своей маленькой дочери Эфраиды. Теперь Эфраиде исполнялось тринадцать. Ей завили и красиво уложили чёрные волосы, нарядили в красное бархатное платье. Зал, окутанный таинственным полумраком, украсили зажжёнными свечами, и жёлтые отблески огня покрывали бледные лица мраморных статуй, разбивались в осколки о тёмно-красные стены. В бокалах шампанского дымился сухой лёд. Со столов ниспадали белоснежные скатерти.

Хозяева - строгая госпожа Фюро в бордовом платье по последней моде, маршал в парадном мундире, чопорная Эфраида и её старший брат, смущённо улыбавшийся Онемас - встречали всех гостей на ступенях высокой лестницы с позолоченными завитками на перилах. Онемас - заметила про себя Бланфлоер - сильно выделялся из всей своей семьи. На фоне черноволосых матери и сестры, как-то неестественно приосанившихся, на фоне затянутого в тёмно-синий мундир маршала с посеребрёнными сединой усами, юноша с ясными глазами, веснушками на лице и с солнечной рыжиной в волосах казался единственным по-настоящему живым. Когда робкая Бланфлоер подала ему руку, он нежно сжал тонкие пальцы, наклонился и осторожно коснулся губами тонкой белой кожи, под которой трепетали синеватые переплетения вен. Она вздрогнула, почувствовав тёплое дыхание, растерянно взглянула на мать, затем оглянулась назад. За ними следом по лестнице чинно поднимались мужчина и женщина, держась под руку. Мужчина был военным - майором, как поняла Тишина. По ступеням звенели металлические подковки его кирзовых сапог. Уже отойдя чуть дальше, Бланфлоер обернулась и увидела, как майор, поравнявшись с маршалом Фюро, выпрямляется в струнку и берёт под козырёк. Руки его в белоснежных перчатках. Тёмные волосы, что странно для военного, почти достигают плеч. Поймав внимательный взгляд Бланфлоер, майор лучезарно улыбнулся ей, но Анемона уже потянула дочь за руку и увлекла в зал, где шумели пёстрые гости. Онемас проводил их грустным взглядом.

В зале было душно от копоти свечей и смеси всевозможных духов, запаха тёплой еды. Разряженные люди сновали, задевали краями пышных одежд Бланфлоер, которая стояла молча и боялась ступить и шаг - её поглотит яркая толпа, засосёт в пучину и унесёт с собой далеко от берега. Никогда она не любила шумных празднеств - или не понимала всеобщего хмельного восторга. Она почти не знала ни одного имени ни одного человека из тех, кто окружал её в этот душный вечер, пропитавшийся шампанским и копотью, и никто из них не смотрел на бледную девушку в нежно-лимонном платье, никого даже не привлекали её волосы необычного белого цвета: все веселились в общей эйфории.

Она осмелилась покинуть зал и выйти на балкон. В лицо ей пахнуло сумеречной прохладой. За спиной оставался шум, а до горизонта растекался мерный сиреневый покой. Соловьиные трели колыхали сумрак. Ей даже не верилось, что где-то там, за тёмным горизонтом, полыхала и гремела линия фронта, сотрясая землю. На глазах собирались слёзы, повисали тяжёлыми каплями на ресницах, и Тишина не могла не заплакать. Щёки её прожёг румянец горечи - и она, закрыв лицо руками, упала на колени на холодный каменный пол. В ушах дрожали звуки кощунственного празднества и отголоски смертельного грохота далёкого и неслышного никому более фронта.

Пир во время чумы...

С биением сердца смешались звуки чьих-то шагов и звон металлических подковок о каменные плиты. Бланфлоер, отняв руки от лица, резко задрала голову и в испуге воззрилась на остановившихся над нею майора и хозяйского сына. На последнем, только заметила она, тоже был мундир, и на погонах как будто поблёскивали серебристые капральские лычки.

- Бланфлоер! - удивлённо вскричал он, вскидывая светлые брови.

Она спешно выпрямилась, встала на ноги. Утирая слёзы, она размазала по лицу коричневатую тушь, стёкшую с ресниц, вовсе того и не заметив. Майор, сложив руки на груди, невозмутимо изучал девушку пристальным взглядом, остановился на её худеньких дрожащих коленках и принялся с неприкрытым интересом рассматривать её ноги. Заметив это, Онемас нахмурился и бросил на майора угрожающий взгляд. Тот лишь ухмыльнулся. Бланфлоер смущённо одёрнула юбку, боязливо оглядела обоих.

- Почему вы плачете? Что случилось? - поинтересовался Онемас.

Майор искоса смотрел на них, наклонив на бок голову. Бланфлоер испуганно вздрогнула и попятилась, осторожно потягивая за подол пышной юбки, как будто надеялась прикрыть им колени.

- Не стоит нас бояться, - улыбнулся ей майор. - Мы не кусаемся.

В тусклом свете фонарей на балконе белело его бледное лицо, обрамлённое рассыпавшимися тёмными прядями. На плечах серебрились звёздочки. Он казался слишком молодым для того, чтобы быть майором - однако, не стоило забывать о военном положении, введённом в стране. И звание, возможно, было получено им на передовых. Что тогда он делал в тылу? Может быть, получил отпуск?

Бланфлоер чувствовала себя неловко и, наверное, хотела вернуться обратно в зал, где было душно, однако Онемас решился задержать её:

- Вы не будете против посидеть с нами? - и обратил на неё умоляющий взор огромных ярко-зелёных глаз, как первые звёзды, блестевших в вечернем сумраке, прибавляя: - Пожалуйста...

Девушка пожала хрупкими плечиками, бросив подозрительный взгляд на майора.

- Извините, - всполошился тот, - совсем забыл представиться, совершенно ослеплённый вашей красотой! - и улыбнулся. - Я майор Алабель Келум.

Бланфлоер в смущении отвела глаза. Онемас накинул ей на плечи, прожжённые вечерней прохладой, свой тёмно-синий капральский мундир, а затем обратился к майору:

- Бланфлоер - дочь феи Анемоны.

- Ясно, - задумчиво протянул майор, на самом деле ничего не понимая.

Онемас же испугался, что сказал лишнего, и поспешил вернуть разговор к той теме, ради чего майор и позвал его из зала.

- Вы же возвращаетесь на фронт? - спросил он.

Майор кивнул.

- Отец сказал, я еду с вами, - продолжил юноша. - Когда вы отправляетесь?

- Через месяц...

Онемас подумал сначала, что месяца будет достаточно, но он сильно ошибся: слишком запал ему в душу образ красавицы Бланфлоер. Он не знал, как так вышло, но она провожала его на перроне и утирала слезинки, когда он махал ей рукой из окна вагона. Потом она преданно дожидалась его отпуска, в унынии блуждая по коридорам своего просторного дома, в один миг показавшегося ей пустым. Анемона подозревала что-то, незаметно поглядывая на дочь, и знала только одно: кто-то вскружил ей голову - и сильно опасалась, что это мог быть какой-нибудь ветреный красавец.

Когда же наступило время отпуска капрала Фюро, Бланфлоер уже ждала его на вокзале, и как только он ступил на перрон, так сразу же и заявил своим родителям: как только война окончится, он женится на молчаливой дочери феи Анемоны. Никто не замечал, как сквозь толпу внимательно наблюдал за ним майор Келум.

Очень тяжело было вспоминать потом, как вновь пустота заполнила дом, и всё жило в напряжении и тревоге из-за того, что ни одной весточки от Онемаса не доходило до Тишины, а вскоре выяснилось, что она ждёт ребёнка. Тётя Анемона только обречённо вздохнула, узнав об этом, а когда ребёнок родился, велела отдать его на воспитание Небо. После же у неё совсем случилась горячка, отчего страданий Бланфлоер стало ещё больше. Помогать ухаживать за её матерью вызвалась тётушка Море, сестра Небо, которая до того ещё принимала роды у Тишины. Однажды она случайно обмолвилась:

- Погиб Онемас.

Тишина закрыла глаза и запрокинула голову. Сбивчивое дыхание - и напряжённо подрагивала грудная клетка. Вот-вот - и она как будто расплачется. Только она лишь распахнула веки и продолжала стоять, исступлённо глядя в потолок, и так и не выпустила ни единой слезы, потому что все слёзы были уже давно выплаканы. Всем телом дрожала она от едва ощутимого холода и давящей снаружи пустоты, от которой могли треснуть и раскрошиться кости, лопнуть кожа.

- Всё в порядке, милая? - перепугалась тётушка Море, бросаясь к Тишине.

Она только что поняла, что сказала. Она только что поняла, насколько глубокие раны могут наносить слова. Тишине было очень плохо. Единственным счастьем, оставшимся ей, стал Пророк - но и того хотели забрать. Тётушка Энферида долго умоляла её отдать внука в семью Фюро, но несчастная Бланфлоер, обессилевшая от всех ударов судьбы, так резко посыпавшихся на неё, изнеможённо упала на колени, намертво вцепилась в подол Энфериды, уткнулась мокрым от слёз лицом в её юбку и горько заплакала. «Милая Энферидушка! - стонал её голос в ушах хранительницы Дизрема. - Ах, милая моя тётушка! Прошу вас, на коленях умоляю, не забирайте у меня сыночка! Ну почему, почему вы все так хотите забрать его?..» Эфраида, сопровождавшая мать, недовольно наблюдала эту сцену и хмурила лоб.

- Мама, - обратился она, наконец, к Энфериде, - я не переживу орущего существа у нас в доме. Пойдём, - и потянула её за рукав.

Она не отличалась чувством такта, и, если Бланфлоер недолюбливала её за это, то в тот момент была благодарна и хотела крепко обнять, поблагодарить. На какой-то момент бледное измождённое лицо белой Тишины даже просветлело, и на нём промелькнула едва заметная улыбка.

Пророка воспитывали дух пространства Флёр и его жена Небо, приходившаяся Море родной сестрой. Бланфлоер проводила у них много времени, общаясь с сыном, но о том, чтобы он жил вместе с ней, и речи быть не могло.

Мальчик рос добрым и любознательным. Всех умиляла его детская наивность и стремление узнать как можно больше обо всём, что он видел. Каждый день он засыпал Флёра тысячами вопросов, на которые тот с превеликим удовольствием отвечал, вдаваясь в совершенно непонятные ребёнку подробности, но мальчонка слушал увлечённо, а забавно сосредоточенное лицо его выдавало неподдельный интерес.

- А почему звёзды светят только ночью? - однажды поинтересовался он.

- Они всегда светят, - возразил Флёр. - Только днём их не видно, потому что их затмевает солнечный свет. Поскольку солнце из всех звёзд самое близкое к нам, то и свет его будет мощнее, хотя есть и более яркие звёзды, которые находятся от Земли в миллионах световых лет - и это очень далеко...

Тогда Пророк принёс из кладовой старый зонт в крупных дырках, который отчего-то никто не хотел выбрасывать, кусок плотной чёрной материи и достал зелёный фонарик. Ночью, когда стемнело, и все уже легли спать, он погасил свет в своей спаленке, раскрыл зонт, поставил под ним фонарик и сверху укрыл чёрной тканью. На стенах спальни сквозь синеватую дымку проявились зеленоватые точечки отблесков. Пророк смотрел на них заворожённо - и ему казалось, что это те же самые звёзды, что светят за окном в ночной прохладе. Они спустились в окутанный молчанием дом и оставили свои светящиеся следы.

Наутро Небо была очень удивлена, когда обнаружила в спальне мальчика накрытый чёрной тканью зонт, сквозь дыры в котором осторожно пробивались бледные зелёные лучики и гасли, не достигая стен, в солнечном свете, а рядом, не раздетый, мирно спал в неразобранной постельке сам Пророк.