Глава 18. Кто поёт
Синева.
- Можно, я спою?
- Пой.
Над океаном раздался протяжный пронзительный вопль, резко обрушился вниз и тоскливым напевом растянулся до туманного горизонта. Океан бросался на берег голубыми волнами, вспенивался и стекал обратно, вновь обрушивался с гудом на прибрежную гальку. Мелкие камни впивались в ноги Нине. Она стояла на берегу, но стремительные волны обнимали её колени и забрызгивали подол короткого платья, чуть не сбивали с ног. Эхо её голоса чайки разносили на своих крыльях. Она пела о мечте, свободе и любви, слишком далёких и эфемерных, так недоступных слишком многим. Люди всегда хотят любви, хотят свободы - но что они знают? Что они видели? Они проживают страшные жизни, не задумываясь ни о чём. Нет, они могут остановиться, спросить себя: а в чём, собственно, заключается смысл того, что я живу? В следующую секунду они сочтут, что этот вопрос не имеет ответа, забудут и продолжат коротать однообразные дни в ожидании смерти.
Ветер бил холодной солью в лицо Нине, сдувал слезинки с кончиков ресниц. Она останется вечно юной, как сама Тишина - потому что существует вне времени: оно, капризное, по-своему течёт в каждом мире, но везде жестоко обращает всё в пыль. Может быть, и Нина умрёт. Может быть, она лишь сменит облик. Не важно. Она же есть сейчас! Вот она - стоит на берегу океана и поёт, изливая всё, что накопилось в ней за долгие годы молчания.
- Почему именно я? - спросила она, когда последний звук растворился в пропитанном озоном тумане.
Ветер утих...
Сказочник поднял на неё жёлтые глаза.
- Тебе так важно это знать?
- Я была единственной, кто не смог бы возразить, - грустно улыбнулась Нина, - да?
- Нет, - парировал ей Сказочник. - Ты была единственной, с чьими странностями по-настоящему считались.
Нина села рядом с ним на холодную гальку, прикрыла подолом платья бледные коленки, склонила голову. Чёрные волосы скрыли её лицо. Пряди соскользнули с гибкой белой шеи, где из-под тонкой кожи выступали бугорки позвонков.
В судорогах бился океан, извергал из себя клочья водорослей и ракушки, вспенивался и срывался вниз - назад, до горизонта.
- Лучше бы я молчала, да? - промолвила Нина. - Марионетки должны молчать: у них нет ни мыслей, ни мнения, верно? У них нет жизни. Ты дёргаешь их за ниточки - и они пляшут. Смешно так кривляются на радость публике в пёстром балагане, а ты сам придумываешь им жизни... Потом проходит время. С марионеток начинает облезать краска, моль проедает их наряды. Тогда их пора выбрасывать.
- Что ты говоришь такое! - испугался Сказочник.
Нина повернула к нему голову и посмотрела снизу вверх.
- Ты - Карабас Барабас, - медленно, разделяя слоги, проговорила она, и пояснила, поймав удивлённый взгляд топазово-жёлтых глаз: - Ты был главным в том балагане, где кукла Нина бессловесной ролью развлекала зрителей. Как въелся в их память тот спектакль!
Сказочник тяжело вздохнул и отвёл взгляд.
Однажды он вторгся в жизнь Нины и вложил в её руку стеклянную фигурку химеры, затем пообещал, что она запоёт, и бесследно исчез. Как Ассоль ждала увидеть на горизонте алые паруса, так Нина ждала того дня, когда сможет запеть, - и дождалась. Тогда Сказочник вернулся за ней и, улыбаясь, подал руку, чтобы увести за собой. Она покорно последовала за ним, не задумываясь ни о чём, как в один момент после долгих скитаний её остановила странная мысль: она была использована. Против своей воли она слепо шла по сделанной кем-то специально для неё колее, не представляя, что может ожидать её в конце. Это была не жизнь, а некоторый промежуток времени в преддверии кого-то, кто вспыхнет, как звезда, на небосклоне и будет светить. Получается: Нина - пылинка в бесконечном пространстве, какое-то время занимавшая место будущей звезды.
Она уткнулась лбом в колени. Хрупкие плечики её задрожали - и сквозь гуд океана продрались отрывистые всхлипывания, похожие на разъедавший изнутри болезненный кашель, которым организм мог извергнуть кровь, кусочки лёгких и вывернуться наизнанку. Всполошённый Сказочник порывался обнять её, но замер, услышав:
- Зачем это всё нужно? Зачем нужна Нина Апрелева? Разве нельзя было обойтись без неё? Ты воспользовался её глупостью, её безгласностью, передал ей пророчество... Что с того? Оно сбылось бы и без каких-то предсказаний! А я... Я стала пророком, призраком, меня боготворят. Ах, какой ценой... Какой ценой! А по сути, я что? Да ничто, если расплатилась с тобой рыжей Алей, - и Нина искоса взглянула на него жутким взглядом, от которого становилось не по себе. - Или её ты тоже использовал?
- Нет, - с трудом выдавил из себя Сказочник.
Гуд океана и пронзительные голоса чаек. Обжигает ноздри соль и аромат мохнатых тамарисков. Белёсая полоса на горизонте - туман - кажется, становится ближе, ползёт и укрывает, как одеяло клокастую синеву вод, каменистые берега и тамарисковую рощу на утёсе. Влажный туман проникает внутрь, наполняя лёгкие - и как будто бы в нём нет ни моля кислорода - заставляет голову кружиться, перемешивает все мысли. Они становятся тяжёлыми, слипаются между собой. На горло что-то давит, не даёт ни сказать, ни вдохнуть - что чьи-то холодные пальцы.
- Только не говори, будто не знаешь, что она умерла, - продолжала Нина. - Она покончила с собой в дурдоме, куда попала... из-за нас. Что, неприятно, да? Тебе может быть неприятно от того, что из-за тебя умер человек, больно, стыдно? Было такое? Так вот, мне больно - это же я расплатилась с тобой.
Сказочник помотал головой, затем тяжело глотнул воздуха, расталкивая спазм в горле.
- Давай не будем, Нина, - попросил он. - Ведь где-нибудь обязательно есть реальность, в которой Аля живая...
- Думаешь? А что, если там у неё есть своя Нина?
- Нет. Ты одна.
- Вот как, - протянула Нина, вглядываясь в мутный горизонт. - Ясно... А ещё - я ждала Белбога, но он не пришёл.
- Он пришёл, - возразил Сказочник.
- Тогда где он?
Сказочник пожал плечами.