Заводь. Люфтменч

Лучше бы небо было пасмурным - как она. Тогда бы не жгло кожу. Ветер бы обдувал мраморную горгулью. И, закрывая глаза, она отчего-то представляла, как осень завывает по старому парку, колет промозглой моросью, и на каменную гриву налипают слои тонких листьев.

Только здесь - майское солнце. Она чувствует, как жаркие лучи обжигают плечи и руки, как печёт голову. Из-за забора доносится влажный запах ила. Прямо над ухом тоненько попискивает комар. Такой звук его крылышек - насквозь пронизывает, судорожно бьётся о нервы и перерезает их как лезвие. Лопаются тонкие струнки, болезненно отдаваясь в черепе и кончиках пальцев. Кончики пальцев округлые и красные. Она сначала исподволь смотрит на них, потом прячет руки за спиной. Не комар струны рвёт - а пытливый взгляд.

- Почему ты не отдала?

Осенью пахнуло.

- Не хочу иметь дела с этой свиньёй, - отрезала она.

Матвей взглянул на неё с удивлением: она готова терпеть чужие воспоминания в своей голове только из-за личной неприязни, может позволить человеку безнаказанно убивать... Слабость ли это? сила ли? Маленькие покатые плечики, белая шея, ситцевый сарафан - хочется крепко обнять её, прижать к себе, чтобы спрятать от солнца, от жары. Тонкий сарафанчик повис на бледных плечах, а под ним просвечивало нежное юное тело. На узких запястьях искрились браслеты - разномастные, не подходящие ни под сарафан, ни друг под друга. В стеклянных крупинках подрагивало белое солнце. Как красиво...

Нет, нет - она только кажется хрупкой. На самом деле весь мрак Того Города в её голове, рвётся на свободу крыльями из тонкой спины. Она умеет летать по ночам, расправляя свои невидимые крылья, всё видит, всё знает.

- А почему бы тебе самому не отнести её?

Теперь она стала строгой. Он помнил маленькую наивную девочку, у которой уже однажды забирал куклу, чтобы вернуть обратно. Тогда по сравнению с ней он был гораздо смелее, решительнее и серьёзнее - но теперь она стала величественна и прекрасна. Таким надо поклоняться, когда они ночами влетают в окно.

- Я боюсь Маньяка, - признался Матвей, потому что мельхиорово-серые глаза вытаскивали из него правду.

- Все его боятся.

Она постарается найти компромисс.

Сложив на груди красивые руки, она задумчиво опустила голову. На бледных запястьях как будто пестрели тонкие отсветы цветных браслетов. Поначалу казалось, она растает на солнце, но теперь её плечи, руки, шея, впитав в себя свет, источали нежные лучи. Матвей любовался ею. Девочка в лёгком сарафане на голое тело, русая коса через плечо - иногда она прилетала ночью, и он открывал окно.

Она прилетала редко, но он терпеливо ждал каждую ночь.

- Есть два грифона... - начала было Халамидница, но тут же осеклась. - Я с тобой пойду.

- Ты? - испугался он.

Таня подошла к нему, положила обе руки на плечи и заглянула в глаза. Захотелось почувствовать тёплый изгиб её талии под сарафаном, прижать к себе.

Он вздрогнул, отстраняясь.

- Послушай, - обратился он к Халамиднице, - Танюша... Когда мы поженимся?

- Что?

- Я хочу жениться на тебе, - повторил Матвей.

Таня задрожала, замахала руками.

- Нет, нет, нет, - замотала она головой, отходя назад. - Это невозможно, милый!

- Почему?

Она виновато опустила голову, нервно сцепляя руки в замок.

- Потому что я уйду...

Матвей воззрился на неё удивлённо: горгульи никогда не забирают своё тело с собой в Тот Город. Потому что тело - сосуд из материи, чуждой пространству, где накапливаются слоями памяти миражи образов из людских голов. Наира добровольно отпустила горгулий. До неё была какая-то другая - они тоже оставили саму её в этом мире, забрав лишь память, чтобы Таня помнила всё. И она могла бы сойти с ума или наложить на себя руки - как то сделала её предшественница, чья душа ныне заключена в злосчастной кукле...

Солнце освещало её бледные щёки, и сквозь тонкую кожу просвечивала паутинка голубовато-розовых сосудов. Мельхиор в глазах превращался в бархат, на ресницах повисали капельки слёз - как дождинки из рваной тучи. Девочка-непогода, девочка-осень - думал Матвей, восхищаясь. Что останется, если она уйдёт? За ноябрём последует декабрь - и будет продолжаться вечно, прокалывая сердце иголками льда.

Тут он поймал себя на мысли, что лучше бы Таня просто умерла - и сам себя испугался. Святотатство!

Худые плечики судорожно дрогнули - Халамидница вздохнула, проталкивая спазм, вставший поперёк горла. Как надоело задыхаться и не умирать.

- Я буду приходить, - пообещала она, повернулась и медленно зашагала босиком по мягкой траве, придерживая полы сарафана.

Матвей долго смотрел на её бледную спину. Под тонкой кожей дёргались лопатки - как крылья. Он словно бы слышал это тяжёлое обрывистое дыхание и чувствовал, как в его груди образуется давящий ком, не давая лёгким полностью раскрыться во вдохе. И только тогда, когда Таня почти скрылась из виду, он вспомнил о кукле, о Маньяке и о том, чего никто до сих пор не сделал...

Ни души в извечном мраке коридора. На пороге скромной спаленки - одинокая бумажная папка, по углам перевязанная тесёмкой. В ней пожелтевшие листы, некоторые из которых растрепались по краям. Таня подняла папку, и на пол выпал клочок клетчатой бумаги, ещё не затронутой тем желтоватым налётом времени. На косых строках буквы замерли в судорожном танце. Мелким угловатым почерком было написано, чтобы она либо не трогала эту папку, либо принесла взамен пластинку на голубой рентгеновской плёнке - на костях. Смяв в ладони записку, Халамидница прижала папку локтем и вошла в спальню, закрыла дверь.

Она отдаст пластинку.

Надя лежала на кровати, поджав ноги и натянув одеяло до подбородка. Сегодня она никуда не выходила. Даже не вставала. Её не было на занятиях. Тане было безумно жаль её, а ещё она злилась на Тима и была готова его убить.

Она положила папку на краешек кровати.

- Что это? - апатично спросила Надя.

На кровать легли рисунки.

Зависший в воздухе бледный абрис, девушки-двойняшки, одна из которых плоска и как будто бы лежит на полу, а у другой от рук и ног вверх отходят тонкие, как лезвия, нити - точно такие же нити привязаны к пальцам молодого человека в тёмных очках с другого рисунка. Паренёк со светлыми вьющимися волосами и девушка с большими крыльями, как у бабочки, за спиной.

Надя внимательно рассмотрела рисунки. Почти все лица были ей знакомы. У тени виднеется повязка на том месте, где должен быть глаз. Девушки со второго рисунка - Оксана и, получается, Олеся, но непонятно, почему к рукам первой привязаны нити. На третьем рисунке вроде бы изображён Платон - его можно узнать по щербатой улыбке. Другой молодой человек - Матвей, Танин ухажёр. На последнем рисунке Наденька узнала себя.

Но что это за крылья?

Кто это рисовал? Когда? Зачем?

Таня следила за нею грустными глазами. Она знала всё. Она замерла на винтовом табурете с зеркальцем в руках, и на потолке чуть подрагивало прозрачное пятно солнечного зайчика.

За зеркальным стеклом всегда будет другая - Лада. Нужно долго вглядываться, чтобы найти различия в лице, в осанке, в жестах, но может найтись кто-то обычный, но страшный, кто поймёт с первого взгляда: за зеркалом Лада. Он может и не знать её имени, но обязательно заподозрит что-то, взглянув пристально на Халамидницу. Она огрызнётся, согнёт плечи, опустит голову и поспешит скрыться. Больше её никто не увидит.

Паранойя.

В маленькой жестяной коробке искрился бисер, играя отголосками образов забытого сна: цветные витражи и зеркала. Крупицы бисера - их осколки. В них можно забыться, спастись от назойливого мира и даже снискать его восторженных взглядов и слов: есть вещи, которые и мир считает красивыми. Он трогает красоту, вглядывается в неё и замирает от восторга: как красиво! Мир поклоняется красоте, а красота слишком ветрена, хоть и вечна. У Халамидницы в руках распускаются искристые цветы, трепеща стеклянными лепестками. Это лотосы, розы и лилии, орхидеи, васильки и осока. Она любит и бабочек - нет - любит свою Наденьку.

- Тань, что это за рисунки? - обратилась к ней Наденька. - Откуда они?

Таня пожала плечами и отвернулась.

Вот акварельный пейзаж: под ясным солнцем дом с мезонином в обрамлении пышных облаков цветущего сада. Если долго всматриваться, можно почувствовать, как касается щёк лёгкий весенний ветер, как пахнет трепещущий сад. По тропинке меж деревьями к дому идут дети - мальчик и девочка. Они держатся за руки. Мальчик идёт чуть впереди. Он ведёт девочку за собой. Это две крохотных фигурки, но прорисованные с такой любовью, так бережно нанесён каждый полупрозрачный мазок, что они кажутся живыми - вот-вот встрепенутся, сделают ещё один шаг, а вскоре и вовсе затеряются в махровом флёре весеннего цвета. Надя разглядывала длинные росчерки, крохотные мазки акварели на засохшей шершавыми вздутостями бумаге - и нарисованный пейзаж казался ей каким-то слишком знакомым, как если бы она видела его в последовательности пронизанных чувствами картинок сна. Этот мягкий свет, запах цветущей весны - они как будто пропитали всё её тело насквозь, заполнили сердце и растекаются по жилам. Какое странное ощущение внезапной ностальгической эйфории чего-то забытого - оно называется дежавю.

Таня поднялась с табурета, подошла к буфету, где хранила все свои вещи, и убрала зеркальце в выдвижной ящик. По потолку скользнул солнечный зайчик, моргнул и потух. Она ещё недолго постояла, держась за деревянную ручку и задумчиво глядя перед собой, но что-то как будто коснулось её плеча, она встрепенулась, резко повернула голову и устремила пристальный взгляд мельхиорово-серых глаз на рассматривавшую рисунки Наденьку. Пожелтевшие листы встревоженно шуршали, как дождь, и когда-то давно белокурый мальчик в клетчатой рубашонке говорил маленькой Тане:

- У тебя глаза серые - как дождь, - и он имел в виду острые иглы капель, ветер и тяжёлые небеса в мельхиорового цвета клочьях туч.

Мальчик был младшим сыном Мышки - горничной. Настоящего имени Мышки никто не знал. У неё были грустные чёрные глаза - такие большие, что, казалось, просто не умещаются в глазницах. Волосы её походили на седину и имели странный сизоватый оттенок, а округлые уши сильно отставали в разные стороны - и это делало её ещё больше похожей на мышь. Она ходила, вжав голову в плечи, и опасливо озиралась по сторонам, нервно вздрагивала при каждом шорохе, напряжённо сжимала худые пальцы.

Неважно.

Надя замерла, рассматривая очередной странный рисунок: тёмная комната, по стенам которой развешаны белые маски, а у туалетного столика сидит человек. У отражения в зеркале вместо лица белое пятно. Как неприятны эти пустые глаза масок во мраке комнаты - они сдавливают до боли, что кажется, как будто кости не выдерживают и начинают хрустеть, крошась и покрываясь трещинами. И фигурка этого безликого человека такая крохотная кажется, такая тонкая... Вот - темнота обступит его со всех сторон, сдавит - что останется? Страх.

Она отложила рисунок, вновь повернулась к Тане. Их взгляды пересеклись, и Халамидница резко отвернула голову. Тонкие белые пальцы нервно шарили по полировке, оставляя ломаные полосы в слое пыли.

- Таня, - повторила Наденька, - Таня, откуда эти рисунки? Кто их принёс?

- Я не знаю, извини, - буркнула Халамидница.

- Таня, - голос звучал настойчивее и строже. Наденька сорвалась с места, метнулась к ней и обеими руками вцепилась в плечи, заглянула в глаза, - что происходит?

Халамидница стряхнула с плеч её руки, отстранилась.

- Я бы сказала, но... - и мучительная пауза, когда казалось, она придумывает, на что бы перевести тему разговора, - Нет.

Надя закрыла лицо руками, сдавленно вдохнула, судорожно поднимая плечи.

- Ты издеваешься надо мной? - проговорила она. - Издеваешься!

Лицо Халамидницы изобразило испуг. Вот, на глазах у неё только что свершился ещё один самый жуткий кошмар: она довела до слёз свою единственную, драгоценную Наденьку. Таня чуть заметно вздрагивала, сглатывая слёзную горечь, когда Наденькой поворачивалась к ней. Какая-то пустота, которую не заполнить и слезами, разверзалась внутри. Она рухнула стул, смяв висевшие на спинке вещи, облокотилась на край стола и, подперев лоб кулаком, зарыдала. С буфета глазками-пуговицами смотрела на неё молчаливая Мария.

- Ты чего? - прорезался сквозь тихие всхлипы неуверенный Наденькин голосок.

- Ничего, - отмахнулась Халамидница. - Всё слишком сложно...

Надя прошла, бережно прижимая папку с рисунками к груди, остановилась и оглянулась на здание Интерната: серый, как забытый, замшелый и запылённый, кирпич на фоне серого неба - прямоугольник с плоской крышей, в окнах которого виднеются блеклые занавески. Внутри, разбитый стенами на клетки, он словно пуст - и кто бы подумать мог, что там коридоры в войлоке записок на стенах, и каждый шаг отдаётся новым вздохом часового механизма, каждый час разбивается о маятник - в мире, ограждённым дважды: забором и стеной. Трухлявый забор слаб. Стена сильнее - но и ей не выдержать сильных ударов. У стены есть изнанка, но Наде не было известно. Изнанка скрыта за надписями и зеркалами, которые, на самом деле, слишком зыбки - как весь мир - и точно так же состоят из отражений света.

Обойдя все коридоры и лестницы, осторожно заглянув во все двери, она так и не нашла Аси, пока кто-то не сказал, что та может быть во дворе. Тогда Надя выбежала на улицу, где над очертаниями города за забором повисло пасмурное мельхиоровое небо, огляделась и, прижав рисунки, словно кто-то мог их выкрасть, к себе обеими руками, побрела к забору. День был страшно тих, грохотал тяжёлыми мыслями в голове и заставлял подсчитывать шаги по потемневшей в тени туч травы. Бешеный ветер задувал в лицо, словно холодно изучал черты, ища кого-то, но уже отчаялся найти.

Вот Оксана - стоит у забора, понуря голову. Ветер безжалостно взбивает её светлые кудри, играет пышной юбкой красной набивной ткани.

- Что ты делаешь здесь? - удивилась она.

- Да так, - растерянно пожала Наденька плечами, - Аську ищу. Ты её видела?

- Да, - кивнула Оксана. - А зачем она тебе? - и, заметив бумажную папку в руках собеседницы, удивилась. - Откуда у тебя Нинины рисунки?

Надя взглянула на папку, затем перевела взгляд на Оксану.

- Как ты догадалась, - спросила она, - что это её рисунки?

Оксана загадочно улыбнулась и вместо ответа печально поглядела в сторону ворот.

Она вспомнила почему-то, как слушала старушку, стоявшую по другую сторону ворот, и куталась в коричневую кофту грубой вязки.

- Я очень любила вас, - рассказывала старушка, утирая слёзы за запотевшими очками, - тебя и Алю, но, раскаиваюсь, моей родной дочери как раз не хватало материнской любви. Тогда ей было бы столько же, сколько и Але на тот момент, сейчас - двадцать пять.

- Где она? - едва ли слышно прошептала Оксана, на что старушка растерянно пожала плечами.

Сняв очки, она повернулась, рябая шея её в складках обвисшей кожи вытянулась. Женщина посмотрела куда-то вдаль, поверх всего - в пустоту.

- Я не знаю, - вздохнула она. - Я отказалась от неё в роддоме и до сих пор не то чтобы забыть - простить себе не могу! - и устремила пронзительный взгляд на подрагивающую под ветром и слезами Оксану. - Тогда я думала, что уже слишком старая, чтобы растить детей, к тому же, я очень любила свою работу... Просто к нам в отделение прислали нового доктора, Петра Лаврентьевича. Он был фронтовик. Был моложе меня на несколько лет... - лицо её подёрнулось едва заметной улыбкой. - Мы с ним поженились, а потом родилась дочка. Поначалу я хотела избавиться от нежеланного ребёнка, но в те времена это было весьма тяжело. К тому же, Пётр отговорил меня. Всё пошло совсем плохо, когда мне вздумалось написать отказ в роддоме: после этого мы сильно поссорились с Петром, даже долгое время жили в разных домах, пока совсем не развелись. Всё равно, ещё очень долго мы пересекались с ним по работе, но оба делали вид, что не замечаем друг друга, пока вскоре, устав ото лжи, Пётр не уехал из города...

- Вот как... - вздохнула Оксана, дослушав историю.

Марья Яковлевна - так звали её собеседницу - та самая докторица Вендель, которая заведовала отделением неврологии и психиатрии ЦГБ, когда Оксана попала туда. И да, Марья Яковлевна любила её, любила Алю, как бы любила собственных детей. Всем всегда она виделась тем, за кем следует по пятам радость и всеобщее счастье. С нею было приятно не только разговаривать, но и просто находиться в одном помещении: казалось, всё вокруг дышало добротой, сияло тёплым светом. Никто и не догадывался о том, что несла она в своей памяти. И только возвращаясь в свою пустую квартиру, она начинала плакать. Никто не видел, никто не знал, как тяжело давят увешанные коврами стены, нагромождения книг на вытертом паркете, батареи цветочных горшков и душная, запылённая пустота. Ей казалось, это самое грязное, самое жуткое место из всех на свете: там не было ничего, кроме вороха её странных мыслей.

Марья Яковлевна улыбнулась, поправляя сумку на плече.

- Что ж, - сказала она, - пойду я, навещу Алюшку. Мне ж ещё в универмаг зайти надо...

- Алю? - встрепенулась Оксана, отнимая руку от лица, до тех пор прикрывавшую рот, и грустными глазами воззрилась на старую Марью Яковлевну. - Где она похоронена?! - выкрикнула она со слезами на глазах.

- На старом кладбище, - отозвалась Марья Яковлевна. - Где часовенка, знаешь? Так вот от часовенки до Качковых - там высокой такой клён покажется. Вот под этим клёном Алюшка и лежит. Поняла? - и просунула сквозь металлические прутья ворот дряблую руку, чтобы погладить Оксану по волосам.

Девушка молча кивнула, сглатывая слёзы, прикрыла лицо рукой. Она бы не узнавала Марью Яковлевну - такую постаревшую, несчастную - но на своё горе осмелилась окликнуть её из-за забора. Всё-таки, она хотя бы убедилась: Марья Яковлевна жива, с нею всё хорошо. Наверно.

Вот так.

- Знаешь Марью Яковлевну? - наконец спросила Оксана. - Когда после ухода Олеси меня отправили в психушку, она была там главным врачом, точнее, заведующей отделения психиатрии. Она добрая такая была, весёлая всегда... Знаешь, что она мне недавно рассказала?

Надя отрицательно покачала головой.

- Она родила девочку и оставила её в роддоме, - отчеканила Оксана, вперив в неё устрашающий взгляд глаз цвета корицы, - а потом всю жизнь жалела, - и прибавила: - Я бы ни за что так не сделала. А ты?

Взгляд её был пристальный, холодный и буравящий насквозь. От него по телу прокатывалась волна мурашек, дыбились волосы. Под таким взглядом сказать «да» было бы кощунственным даже в том случае, если бы Надя действительно думала так.

- Нет, - мотнула она головой, встряхнув нежными светлыми кудрями. - Пошли? - предложила потом, выдержав напряжённую паузу.

- Пошли? - передёрнула плечами Оксана, но потом встрепенулась: - А куда?

Наденька сжала папку с рисунками Нины Апрелевой, задумчиво посмотрела вдаль, как будто пыталась разглядеть кого-то.

- Не знаю, - отозвалась она. - Мне надо Асю найти.

Оксана вздохнула, понурясь.

- Я видела, её воспитательница попросила за детишками последить. Только, можно, я не пойду с тобой?

- Почему? - удивилась Наденька.

Оксана растерянно улыбнулась, одёргивая пышные складки юбки, огляделась по сторонам. Недолго подумав, как ответить на заданный вопрос, она решила оставить правду - ей не хотелось видеть Весту - при себе и отделалась простым:

- У меня ещё много дел...

- Ладно, - согласилась Надя. - Тогда пока. А я пойду.

Она прошла по траве, свернула на асфальтированную дорожку. Оксана же осталась стоять, грустно глядя ей вслед. Поскрипывали качели, нервически взметаясь вверх, обрушиваясь вниз. На них бесстрашно раскачивалась девочка лет девяти, стоя на ногах, и радостно смеялась. Наблюдавшая за нею Ася всё твердила взволнованно: только не упади смотри, не упади...