Заводь. Люфтменч

Чернел асфальт, умытый поливальными машинами, и нагретый воздух пропитался запахом бензина и приближающегося июня. Серая улица Ленина с редкими пятнами густой зелени клином сходилась на длинных красно-белых трубах, испускающих струи дыма в небо. Запылённые стены и блеклые вывески в этом душном городе, где полгода слякотно и сыро, а другие полгода жарко от нагретого асфальта и бетона. Вот та подворотня, где накануне случилась потасовка. Выцветшие брызги крови застыли на стене. Майя наклонилась, подняла с земли угловатый булыжник, повертела его в руках. На шершавом камне темнело засохшее пятно.

- Ты, получается, спас меня, - обратилась она к стоявшему чуть поодаль Тиму, затем после недолгой паузы хихикнула, ещё раз взглянув на булыжник. - А ведь наша доблестная милиция так тщательно всё обыскала, что даже пропустила самый главный вещдок!

- Действительно, - согласился Тим.

Майя поднесла булыжник к тёмному оконцу подвала, на котором была оставлена обветренная раскромсанная колбаса, заглянула внутрь и сбросила камень в подвал, откуда пахло канализацией. Снизу донёсся звонкий звук удара и истерический визг испугавшейся крысы.

- Теперь менты точно не найдут, - самодовольно заявила Майя, стряхивая осевшую пыль с ладоней.

- Спасибо.

За время всей прогулки Тим ни разу не почувствовал себя уверенно. Он и сейчас оставался немного растерянным и зажатым, нервничал, стеснялся первым завести разговор, а на все реплики Майи отвечал односложно. Она же лишь улыбалась, хохотала, увлекая его за собой во двор. Там, развешанное по натянутым верёвкам, колыхалось на ветру бельё, небо искромсано чёрными росчерками электрических проводов, густая зелень потопляет окна, а в ней запутались лоснящиеся клубки магнитофонных лент. Тим оглядывался по сторонам и видел сидящих на скамейке у подъезда старушек, нагромождения гаражей, видел детей, что возятся на площадке под бдительными взглядами из открытых окон. Какой-то человек с оголённым торсом свесился с балкона, зажав между пальцами сигарету, и проводил Тима подозрительным взглядом: кажется, он смотрел так на всех незнакомцев, забредших в этот двор.

Майя повела его к подъезду, у входа в который на покосившейся лавочке с облезлой краской собралась кучка бабушек, укутанных не по погоде. Кто-то из них, кто сидел рядом, сидел на специально вынесенном из квартиры стуле - на лавке места не хватило. Их осеняла отцветающая сирень, свешивая пену подпалых гроздьев в удушливом аромате. Провожая Майю и её спутника пристальным взглядом сощуренных подслеповатых глаз, старушки недовольно ворчали: «Вот, не поздоровалась!.. Как можно?.. Потаскуха!.. Всё мужиков водит...» Майя слышала их голоса за спиной каждый день и уже забыла, когда последний раз они больно ранили. Просто в один день она осознала: её правда при ней. Откуда им знать о том, как тяжело ей живётся на самом деле? А осуждать под силу всем. Их жизнь закончилась ещё до того, как наступила смерть - и теперь они смотрят за другими, за теми, кому только предстоит жить, и завидуют: им-то уже не вернуться назад. Им остаётся только наблюдать и плеваться грязью.

Переплетения перил и ступеней пропитались запахом чьей-то блевотины и мочи, но он становился всё менее ощутим, стоило подняться на пролёт вверх. На почтовых ящиках чёрный налёт копоти, обглоданные растения на подоконниках, пол пестреет белыми пятнами затоптанной жвачки. За обшарпанными стенами шелестела вода в трубах, лаяли собаки и ругались люди, орали коты, билась в истошных конвульсиях громкая музыка. Майя уверенно вела Тима вверх - на запахи жарившегося мяса и картошки. Второй этаж, третий, четвёртый, загаженные пролёты с разбросанными бутылками и коричневой водой в жестяной банке из-под растворимого кофе, где плавают рыжие бычки, полы в непонятных разводах. Кто-то криво нацарапал на перилах: «ИДИОТ» - а на потолке чернел крест. Тим шёл за Майей следом, с интересом разглядывая изрисованные стены, пол, на который было просто омерзительно наступить, вдыхал отголоски отвратительного запаха снизу.

Город он обошёл вдоль и поперёк, знал каждый его двор, каждый закоулок, но ни разу не решался зайти в подъезд и посмотреть, как там внутри. Распахнутые двери рассохшейся древесины манили его, открывая скрипучие деревянные лесенки со стёртой со ступеней краской, чугунные завитки перил в старых двухэтажных домах. В более новых домах подъезды вовсе не были такими уютными: блеклые стены с потрескавшейся штукатуркой, выкрашенные зелёным решётки перил, серые двери лифтов, которые гремят, когда закрываются, нагромождения плоских ржаво-коричневых почтовых ящиков по стенам - всё просто, угловато. Оттенки блеклые, в серость, полы затоптаны. Обычно из таких подъездов пахло штукатуркой и иногда немного - хлоркой и намокшей пылью. В отличие от них, старые подъезды пропитались всеми запахами, так свойственными человеческому жилищу - как будто все стены, все лестницы, каждая пылинка впитывала их на протяжении сотни лет.

- Грязно у нас, - говорила на ходу Майя. - Впрочем, не обращай внимания, если можешь.

- Бывает хуже, - соврал Тим: он не знал, как ещё бывает, по-другому.

С пятого этажа лестница вела на чердак. Люк закрыт на блестящий висячий замок, ключи от которого находятся, как то и полагается, в домоуправлении. Квартира сорок встречает дверью, затянутой в потёртую обивку, и грязной кнопкой звонка, бывшей когда-то белой. Майя постучалась. Глухие удары сотрясли старую дверь, жалобно задребезжал замок. Звонок не работает - понял Тим. За дверью зашумели звонкие шаги босых ног по линолеуму. Из-за чуть приоткрытой двери показалось худое лицо женщины, возраст которой определить было крайне затруднительно. Волосы у неё были подвязаны белым платком с незаметным рисунком. Карие глаза её бегали, изучая Тима недоверчивым взглядом. Недолгое напряжённое молчание.

Майя не вытерпела и обратилась к женщине:

- Мама, может быть, ты нас впустишь?

Она обратила на девушку недовольный взгляд.

- Это ещё кто?

- Это Тим, - отозвалась та. - Я же рассказывала тебе о нём, мам. Не помнишь?

Женщина отвернулась, нахмурилась, и по лбу её расплылись длинные морщины. Она как будто пыталась припомнить что-то. Вскоре уверенно сказала:

- Нет! - и захлопнула дверь прямо перед носом дочери и её знакомого.

Майя, как маленькая пичуга, повернула голову, растерянно взглянула на Тима, показывая всем видом, что вовсе не ожидала подобного развития событий, и прошептала:

- Прости. Я не знала, что так будет.

- Ничего, - отмахнулся Тим, стараясь вовсе не выказывать собственной обескураженности и перед самим собой: Майя обещала ему радушный приём своей доброй матери, чаепитие на уютной кухне. На самом деле, тогда она не была уверена в том, что будет именно так, но при этом не представляла иного исхода.

Они вышли во двор и остановились у самого подъезда. Майя огляделась по сторонам.

- Куда теперь пойдём? - грустно спросила она.

- Не знаю, - пожал плечами Тим.

Майе было стыдно за мать, за себя. Провалиться на месте было бы легче, чем стоять здесь, под взглядом Тима, и дрожать от стыда.

- Ладно, - вздохнула она. - У меня есть немного бабла. Можно пойти поесть.

Ещё ей было стыдно врать всем подряд, что её мать больна. С другой стороны, она никого не обманывала. Было больно ото лжи. Было противно от себя самой. Четверо человек в маленькой квартирке, пропитанной запахом спирта и пылинок битого стекла - они остались на пятом этаже дома с жёлтыми стенами.