Заводь. Люфтменч

Уборщица в цветастом платке отмывала запылённые маем окна, стоя в полный рост на подоконнике и придерживаясь за открытую створку. Вниз по стеклу стекала вода. С улицы в блинную проникал дикий рёв проезжей части и запах пробензиненной пыли. Тим оглядывался по сторонам: простенькие стулья, столы с квадратными столешницами, пёстрый линолеум. Майя же, сидевшая за столом напротив него, с аппетитом уплетала суховатые блинчики с текучей абрикосовой начинкой. Она ела, не обращая внимания ни на что вокруг. Лишь звенела вилка о фаянс. Тим склонился над гранёным стаканом, наполненным неподвижным холодным чаем на жжёном сахаре. Такой чай подавали в интернатской столовой, когда повара совсем теряли совесть. Впрочем, это продолжалось до тех пор, пока прежний директор, который сам называл еду из столовой отравой, но воспитанников наказывал за то, что они не доедали, не ушёл. Его место заняла Директриса, воспитанники начали замечать: всё становится гораздо хуже, не считая и еду в столовой. Те, кто мог попросить у родителей деньги, начали давать их Тиму и поручали, чтобы он принёс из города конфет, шоколада или чипсов. Тим смекнул, что так можно заработать - и пять процентов от стоимости как за доставку начал оставлять себе. Эти деньги он тратил на собственные нужды и покупал шоколадки маленькому Дане, кто всегда ждал его с самым искренним нетерпением.

Майя, кажется, вовсе позабыла о недавнем неприятном инциденте. Сытой она быстро забывала всё плохое, что случалось с нею за день. Её уже вовсе не волновало то, как недружелюбно смотрела на Тима её мать. Она была увлечена блинчиками, сочившимися липким джемом. Теперь губы её блестели, а сама она пахла абрикосовым сиропом. Тим исподволь наблюдал за ней и ловил себя на том, что как будто и вовсе не испытывает никакого отвращения. Раньше он не мог смотреть на то, как люди едят, не ощущая позывов к обратной перистальтике. Даже когда Майя принялась со смачным причмокиванием облизывать пальцы, а затем, изображая до смешного пафосное выражение лица, принялась вытирать губы измятой бумажной салфеткой, Тим сохранял совершенное спокойствие.

Впрочем, в глубине души всё же виделось ему в этом во всём нечто отвратительное. Намедни ему удалось превозмочь адскую боль, чтобы заступиться за девушку, которая сидит сейчас перед ним в нелепой ядовито-розовой кофточке и самозабвенно облизывает пальцы. Она кажется даже более отвратительной, нежели беспризорные мальчишки, что ютятся в тесноте коммуникаций, проложенных под насыпью железной дороги, и нюхают клей. Клей мягкой жижицей растекается в прозрачном полиэтиленовом пакете. Беспризорники, осторожно придерживая, вдыхают, передают по кругу. А впрочем, вчера он сам стал ещё мерзче...

- А ты чего это чай не пьёшь? - покончив с блинчиками, спросила Майя.

- Я пью, - возразил Тим и, чтобы доказать, взял стакан в руки, сделал глоток приторного чая. Поморщился.

Отодвинув от себя тарелку, Майя сложила руки замком на столе, чуть наклонила голову в сторону и принялась изучать Тима пристальным взглядом.

- Расскажи о себе что-нибудь, - попросила она.

Голос у неё был хрипловатый - словно прокуренный. Возможно, что и впрямь прокуренный.

- Что рассказать? - вздохнул Тим. - То, что я интернатский, ты знаешь. Что ещё? Как я попал туда, да? - и взглянул на Майю. Та кивнула. - Попал как-то... Сначала предки просто запихнули, потом мать умерла, а отца посадили...

- За что? - прервала его Майя.

В глазах её горел неподдельный интерес. Тим же отвёл взгляд в сторону и смолк, раздумывая во время непродолжительной паузы. Ему никогда не нравилось отвечать на этот вопрос: ведь стыдно признаваться, что отец убил мать. В такие моменты дрожат поджилки и хочется провалиться сквозь землю.

- За убийство.

Майя вздрогнула.

- И что же дальше? - прошептала она.

- Ничего.

- Ясно, - закивала девушка, чувствуя себя неловко. - Извини, если что...

Уборщица, намывавшая окно, прикрыла створку и спустилась с подоконника на пол, подняла тяжёлое эмалированное ведро и перенесла его к следующему окну. Тим проводил её взглядом.

- А я... - начала Майя, елозя кончиком указательного пальца по липкой столешнице, - я уже говорила, что в кулинарном учусь - ну, знаешь, где это. Живу с мамкой и мелкими. Их у меня четверо: две сестрёнки и два братишки, - улыбнулась она. - Мама болеет немного. Ей сложно за всеми за ними угнаться - сам понимаешь...

Тим грустно кивнул, обдумывая услышанное. Он не мог видеть, как смотрит на него Майя, не мог понять, как стыдно ей врать. С другой стороны, она и не обманывала его - не договаривала, не поясняла ничего. Да и вряд ли ему так интересно будет знать, что мать её - безработная алкоголичка, и самой Майе приходится работать по ночам. Последнее самое гадкое... Когда темнеет небо, становится прохладно, она надевает лишь лёгкое мини-платье, колготки в крупную сетку и туфли на высоком каблуке и идёт на окраину города, перерезанную автотрассой. Там жёлтый фонарь над канализационным люком - она встаёт под ним, опирается плечом на столб. Так её лучше видно проезжающим мимо водителям. По капотам, по бамперам, по дверцам их автомобилей проскальзывают клинки натриевого свечения. Мерцают оранжево-красные огни фар. На фоне лилового неба в электрическом зареве возвышаются чёрные в редких крапинах окон громады новостроек. Дома одновременно и пугали её устрашающими мрачными силуэтами, и манили уютным светом в окнах. Она вглядывалась в них, потирая ладонями замёрзшие плечи, и представляла, как люди ужинают, собравшись за столом, покрытым льняной скатертью, как греются в ваннах горячей воды, как ложатся спать в тёплые постели. В желудке бурлил пустотой голод. Усталость скопилась под веками. По оголённым рукам, по коленям пробегал озноб, и кожа покрывалась мурашками. Хотелось уйти домой и лечь спать, укрывшись тяжёлым ватным одеялом. Хотелось есть. Не хотелось возвращаться домой, где пьяная мать и голодные дети, без денег. Как противно...

Отвратительно.

Подчиняясь леденящему импульсу, Майя передёрнула плечами, стряхивая с себя тяжесть этой дикой ноши. Поначалу она бросала боязливый взгляд на старух со двора, что называли её шлюхой, но позже поняла: откуда им знать? Неоткуда. Это их домыслы. Нужно убедить всех, что домыслы не имеют никаких оснований, что они абсолютно беспочвенны. Главное потом не повстречать на трассе никого из двора...

- Директриса наша, - вспомнил Тим, - на днях гулять нам запретила по территории.

Майя облегчённо выдохнула, когда он перевёл тему разговора.

- Почему? - поинтересовалась она.

Юноша усмехнулся.

- У нас в Интернате, когда мой класс только пришёл, старшеклассница в Заводи утопилась. Правда, весной ещё, мы не застали, но этот случай долго потом обсуждали. Даже в областной газете напечатали. Так вот, девчонка эта, поговаривали, какой-то странной была - не от мира сего. Так она, впрочем, и стала нашим фольклорным персонажем. А по ночам у нас постоянно поёт кто-то - представляешь? Ну, особенно верующие и считают, что это призрак её. Или просто прикалываются. Вот и начали опять Директрисе втирать: мол, это Легенда, Легенда поёт - она и психанула. Неуравновешенная женщина...

- Вот как, - протянула Майя. - А эту легенду-то как звали?

- Легенду? Апрелева Нина.

Кажется, дома у Майи сохранилась пожелтевшая газета девятилетней давности. Листы её, в поблекшей типографской краске, надтреснуто шуршат. Там не раз и не два упоминается это имя - имя девочки, которая при загадочных обстоятельствах утонула в Заводи, но тела её так и не нашли. Потом ещё почти целый месяц говорили о ней по радио, но вскоре всё утихло. Гибель шестнадцатилетней выпускницы Интерната так и осталась неразрешённой загадкой.

А сама Майя, кажется, видела какой-то странный сон...