Заводь. Люфтменч

Остановившись, Майя напряжённо огляделась вокруг, прижимая к груди круглый свёрток вафельного полотенца. Небо отражалось в неподвижном зеркале воды. Под ветром содрогались травы, качали розовыми соцветиями осоки. Над лугом кружили пестрокрылые бабочки и тощие стрекозы. Никаких людей. Никто не смотрел, не видел, как, осторожно отодвинув перекладину забора, она протиснулась в узкий лаз, придерживая свёрток. Никто не видел её - никого не было. Палящий зной страшил всех, не выпускал за порог. За стенами жужжали вентиляторы, перегоняя горячий воздух, перемешивая его и напуская прохладных потоков. Вот мелькнуло чьё-то лицо в окне второго этажа.

Майя впервые была на территории Интерната. Знавшая весь Город от улиц до лазов в заборах - она ни разу в жизни даже не заглядывала за зелёный забор, за надпись «Здесь закончилось Апрелево, 07.04.81». С детства она боялась этого места: мать не раз грозилась отдать её в Интернат - и долгое время Майя вздрагивала от одного только слова. Вскоре, попав в «плохую компанию», она начала встречать много интернатских - беглецов, - которые ничем не отличались ото всех остальных, кто окружал её. После той драки с гопниками из арки она познакомилась с Тимом - они сидели вместе в обезьяннике. Наглый, но чуть запуганный паренёк в берцах, был точно таким же, что и два её товарища, но всё же всё равно каким-то особенным, выделяющимся. В Городе он казался как будто бы чужим - не из-за внешнего вида, не из-за манеры говорить или жестикулировать. Было в нём что-то...

Серое кирпичное здание смотрело рядами беспристрастных окон. Ни тени больше не мелькнуло за их тёмными стёклами. Майя долго вглядывалась в них, как если бы они могли указать ей на того, к кому она пришла. Окна молчали и не двигались.

Никого.

Майя пробралась сквозь высокие травы на песчаную площадку, остановилась и огляделась. Всё по-прежнему: никого. Только стрекозы и кузнечики, выпрыгивающие из-под ног. Майя продолжала оглядываться вокруг - и из-за угла показалась тёмная фигура. В горле отдалось безумное сердцебиение, ударявшееся в стенки вен. Насквозь пронизывающие всё тело нити нервов напряжённо натянулись, в любое мгновение готовые лопнуть.

А тот, кто появился из-за угла и прошёл по нагретому солнцем асфальту, оказался юнцом лет пятнадцати - явно воспитанник. Сутулый растрёпанный парнишка в засаленной футболке. Нечего его бояться.

- Чувак! - крикнула ему Майя, выскакивая из травы.

В испуге парнишка отшатнулся назад.

- Ты знаешь Тима? - продолжила Майя, продираясь сквозь высокую траву к асфальтовой дорожке. - Он невысокий такой, с чёрными патлами...

Интернатский не без интереса, но очень растерянно изучал Майю: длинная тощая блондинка с катышками тонального крема на носу, одета довольно нелепо, но, видно, всё же старалась, как будто шла на свидание. Ядовито-розового цвета кофточка старомодного фасона на ней как-то сочеталась с клетчатой юбкой выше колена и чёрными туфлями, которые в народе называются «прощай-молодость». В руках она держала что-то округлое, завёрнутое в вафельное полотенце.

- Знаю, - смущённо улыбнулся интернатский. - А ты - Майя?

Девушка удивлённо вскинула брови.

- Да, Майя. Откуда ты знаешь? Тим рассказывал?

Парнишка кивнул.

- Я Серёжа, - тихо представился он, пряча грязные руки за спиной. - А если нужен Тим... Я могу позвать... - и развернулся, в повороте взмахнув руками, но тут же спрятав их в карманы брюк. - Подожди тут.

И запыхавшийся Блоха влетел в спальню. Откинув со лба слипшиеся от пота пряди, он отдышался. На резкий звук захлопнувшейся за ним двери обернулся сидевший на подоконнике Тим. Они с Химиком допивали остатки «бурды», оставшейся ещё со вчера. Шпагин - гурман - предпочёл коньяк в чистом виде.

В этой комнате приготовление «бурды» практиковали с тех пор, как появилась возможность незаметно пробираться в кабинет Директрисы, где в шкафу ютились батареи бутылок коньяка, ликёров и вина. Стеклянные ряды часто пополнялись - новоиспечённые родители приносили ей в благодарность не только коробки шоколадных конфет, букеты цветов, но и бутылки спиртного. Она не пила, оставляла спиртное на полках в шкафу, а бутылки пропадали - потихоньку, по одной из дальних рядов. Их выносили воспитанники - и чуть ли не у каждой комнаты была собственная схема: кто-то действовал в паре, когда один отвлекал, а другой выносил бутылку, а кто-то орудовал в одиночку, ночью, предварительно раздобыв ключи на вахте. Ключи незаметно возвращались обратно, вешались на крючок, а добытые бутылки, спрятанные под одеждой, осторожно выносились в спальню, где их содержимое либо распивалось в чистом виде, либо в виде той самой «бурды»: на полстакана горячего растворимого кофе полстакана коньяка. Будет чувствоваться вкус, не будет - неважно. Они пьют лишь затем, чтобы напиться.

Тим повернулся к смущённо застывшему у дверей Блохе.

- Вовремя ты, - хохотнул он, отставляя стакан. - Тебе налить? - хотя и знал, что услышит «нет».

- Нет-нет, - тут же отказался взъерошенный Блоха, молниеносно пряча обе руки за спину. - Тим, к тебе Майя пришла... Я сказал ей подождать во дворе.

Тим вскочил на ноги, как ополоумевший, выглянул из окна, стирая со лба испарину тыльной стороной ладони. Он был весь в смятении. Пальцы судорожно впились в подоконник. Взгляд нервно бегающих глаз выхватил маленькую фигурку во дворе под раскидистым деревом - Майя в ярко-розовой кофточке старомодного фасона и клетчатой юбчонке. В руках она что-то держала.

- Майка! - позвал он из распахнутой форточки и махнул рукой.

Майя подняла голову и улыбнулась.

- Майка! Постой немного! Я сейчас спущусь! - и Тим, на ходу зашнуровывая ботинки, спешно выбежал в коридор.

На подоконнике остался стоять ополовиненный стакан «бурды».

Платон сначала взглянул на стакан, затем - на закрывшуюся за Тимом дверь. Как интересно, как заманчиво выглядела вся эта, казалось бы, мимолётная интрижка. Вот так: надо наблюдать со стороны за влюблёнными и, может быть, устраивать им неприятности - не из-за зависти, ведь зависть - это слишком низко - а от скуки. К тому же, он знал нечто такое о Тиме, что вряд ли бы понравилось его новоиспечённой пассии...

- А я тебе тут, - заявила Майя, - шарлотку испекла, - и всучила Тиму завёрнутый в вафельное полотенце пирог, тут же подалась назад, отвела взгляд и покраснела, напряжённо сцепив руки в замке. - Не знаю, как вышло, но я старалась... Попробуй... Должно быть вкусно, - улыбнулась она.

Отвернув уголок полотенца, Тим взглянул на корочку, рассыпавшуюся крошками печенья. Сладко пахло тестом и яблоками, что сразу же захотелось съесть - отломить кусочек и съесть. Из окна второго этажа за ними внимательно следила пара жёлтых глаз, заглядывая в мысли и предвидя желания.

Вскоре, когда молодые люди скрылись за отодвинутой дощечкой в заборе, Платон взглянул на одинокий стакан на подоконнике. Вчера он вылил свою «бурду» в форточку - и правильно сделал. «Бурда» отвратительна из-за той дряни, которую здесь зовут кофе. Коньяк куда лучше сам по себе - думал он, разглядывая стакан, в гранях которого искрились полосы солнечных лучей. Он выше той биомассы, которой нужно только почувствовать себя пьяной: у этой биомассы нет понятия о том, что такое настоящее удовольствие. В подмене настоящего мнимым и заключается весь механизм, которым так любит пользоваться Кукловод.

Он осторожно взглянул на белёсые рубцы, усеивавшие запястье. Хорошая колыбельная для совести: это такая же игра - с самим собой, на волю. Только совесть молчит, убаюканная. А ему не составит труда однажды выйти из этой игры победителем.

На улице свистнул скворец.

Платон резко обернулся, взглянул на раскинувшееся под окном дерево, застившее половину неба своими ветвями. Там, в густой зелени, затаился сколоченный кем-то кривенький скворечник, где ютилось семейство скворцов. Порою они скакали по жёрдочке, забавно крутя головками, перелетали с ветки на ветку, мелькая пёстрыми крыльями, садились на карниз и клевали оставленные кем-то крошки, радостно свистели - и все умилялись. Только Платон посматривал на них с хищнической ненавистью и часто представлял, как, оставшись в комнате совершенно один, достанет ружьё и расстреляет этих птиц к чёртовой матери. Пусть на асфальтированную дорожку, идущую по периметру фундамента, шлёпнется маленький птичий трупик с распластанными чёрными в крапинку крыльями. Кровь влажным пятном будет собираться по оперенью вкруг алого отверстия от дробинки.

У окна стоял Серёжа, с интересом разглядывая скворца, что чинно сложил за спиной крылья в белую точку и тонкими цепкими лапками сжал ветку под собой. Бедный сентиментальный мальчик - он будет рыдать из-за того, что у Платона вызовет довольную ухмылку. «Живодёр!» - выкрикнет он срывающимся голосом...