Глава 16. Сцена вторая
Толоконников снял с полки анатомический атлас, пролистнул. Мелькнули крупные яркие иллюстрации с подписями на русском и латыни. На той же полке, что и анатомический атлас, желтел и корешок учебника латинского языка, лежала медицинская энциклопедия в потёртом переплёте. Вернув томик на место, Фёдор обратился к сидевшему на кровати Платону:
- Хочешь стать врачом?
- Патологоанатомом, - отозвался тот.
Толоконников вздрогнул.
- Со мной в параллели парень учился, всё говорил, что тоже хочет быть патологоанатомом, - сказал он. - Когда же он поступил, то поехал с друзьями отмечать на природе, набрался и утонул.
В нём говорило то суеверие, которому целиком и полностью подчинялась его неграмотная прабабушка: это всё та же вера в приметы, в домовых, в привидения. Конечно - пережитки старины; но то, что случилось однажды при определённых обстоятельствах, непременно повторится, если приснится мертвец... Так или иначе, но каждый суеверен по-своему. Кто-то видит, что всё ведёт к неудаче, другой, надеясь на лучшее, избирает для себя лишь добрые приметы.
Интересно, а во что верит этот юноша, что вот сидит с ногами на кровати?
- Вы уже рассказывали это, - заметил он Толоконникову, отчего тот сильно удивился и спросил, всё же пытаясь припомнить:
- Когда это?
Платон не ответил. Только улыбнулся таинственно. Он всегда так улыбался и говорил загадками. Так или иначе, но у Толоконникова в памяти всплывали какие-то смутные - как déjà vu - образы, которых, может быть, никогда и в помине не было.
Платон сел на кушетке, упершись в скользкие края обеими руками, и улыбнулся Толоконникову.
- Я совершенно здоров.
Толоконников нахмурился, пристально вглядываясь в его лицо. Он не может быть совершенно здоровым: он хромой, наркоман, видит плохо... Его руки исколоты тонкими иглами, и кожа застывает грубыми рубцами. Он отравлен, пропитан насквозь заглушаемой болью и эйфорическими экстазами. Он не показывает никому ни то, что может корчиться от боли, ни то, что он вообще может переживать какие бы то ни было эмоции.
«Странный парень», - понял Толоконников, ещё только впервые увидав Платона. Позже первое впечатление не рассыпалось, как то бывает обычно, а укрепилось ещё более, и зыбкое понятие «странный» приобрело форму записей в медицинской карте с запахом бумаги и лекарств, видимых образов наблюдений и довольной ухмылки на тонких губах - так. Тон речей Платона отдавал наигранным высокомерием, и каждое слово, сказанное им, звучало гротескно, насмешливо и слишком нереально, чтобы значить что-то важное. Однако он говорил правду.
Не в этот раз.
Толоконников посмотрел на него искоса.
- На моих глазах ты лежал без сознания, - парировал он, на что Платон лишь ехидно улыбнулся.
- Вы же врач? - и положил на стол перед ним аннотацию на мятом листке тонкой бумаги, где бледные зеленоватые буквы складывались в строки описаний побочных эффектов и симптомов передозировки.
Толоконников вырвал листок из его рук и поднёс к глазам, пробежался по мелким буквам вдумчивым взглядом, как будто действительно не понимал ни единого слова. Он щурился, хмурил лоб. Взгляд зацепился за одну фразу в списке симптомов передозировки: «обморочное состояние». Толоконников поднял глаза на самодовольно ухмылявшегося Платона, отложил аннотацию, достал из ящика стола упаковку активированного угля и налил стакан воды.
- Выпей.
Платон брезгливо взглянул на протянутую чёрную таблетку, поморщился, но взял.
- Зачем ты это сделал? - спросил Толоконников, когда юноша, залпом выпив воду, поставил стакан обратно на стол.
- Чтобы попасть в ваш кабинет, - ответил тот. - У меня есть интересное предложение...
Толоконников подался вперёд. Лицо его выражало настороженность. Каким бы ни было это предложение, повод всего один: значение смысла, скрытого за странным словом «Апрелево», который терзает его уже так много времени. Платон подаёт эму фрагменты этой мозаики, разбросанные по всем углам здания, на стенах которого под слоями извёстки томятся самые разные слова, а по коридорам бродит невидимая тень. Она поёт по ночам, когда полная луна касается земли призрачным светом.
Томительная пауза - Платон выжидает. Губы его плотно сжаты, слегка подёрнутые ухмылкой. Он смотрит в глаза Толоконникову, прожигая взглядом, а тот терпеливо вглядывается в своё прозрачное отражение в жёлтых глазах. Это похоже на ту игру, где проиграет первый моргнувший или отведший взгляд.
- Так что за предложение? - не вытерпел Толоконников.
- Возьмите у Василия Ивановича Нинины рисунки.
- И всё? - Толоконников не ожидал, что окажется так легко.
- И отдайте мне, - продолжил Платон. - Тогда я добуду вам запись на костях.
- Хорошо.
Платон тяжело встал на ноги.
- До скорого, - бросил он, направляясь к выходу.
Толоконников остался один в кабинете.
Тишина. Лишь жужжание мухи - точки, бездумно мечущейся под потолком у бледных полос ртутных ламп. Тишина нужна для того, чтобы отчётливее слышать голоса своих мыслей. Именно тогда ничто не помешает, не отвлечёт от важных размышлений или зыбких мечтаний.
Что он задумал?
Рисунки лежат там же, где и журнал с записями о каждом дне Апрелева - в столе в комнате Василия Ивановича. Вот Василий Иванович выложил бумажную папку, по углам перевязанную тесёмкой, на стол. От пожелтевших листов в папке пыльно пахло старой бумагой, протёртой, хрустящей, истончившейся. До такой бумаги страшно докоснуться - она рассыплется. Она почти такая же бесполезная, но важная одновременно, как и та бумага, которую можно найти в опустевшем доме - только там бумага впитала в себя помимо важной когда-то для кого-то информации, сырость и запах запустения. С такой бумагой нужно обходиться бережно.
Толоконников осторожно перебирал шуршащие листы, всматриваясь в поблекшие карандашные абрисы, в которых узнавались лица Нины, Алевтины, юного Василия Ивановича и ещё многих и многих, смутно знакомых, но так отчётливо прорисованных Ниной, которая никак не могла видеть их... Были пейзажи - как индустриальные, так и совершенно фантасмагоричные, глядя на которые, можно было предположить, что художник видел их в болезненном сне или среди наркотических галлюцинаций.
- Разреши, я возьму их? - попросил Толоконников.
Василий Иванович насторожённо воззрился на него.
- Зачем это? - спросил он.
- Нужно.
Воспитатель нахмурился, вглядываясь в лицо собеседника, словно в чертах его прочитывал, как в книге, каждую мысль. Он догадывался, кому и зачем нужно - не Толоконникову, а совершенно другому.
- Ладно, - согласился он. - Возьми.
- Спасибо.
Толоконников бережно перевязал тесёмкой уголки папки и зажал её под мышкой, попрощался и вышел. Теперь ему не давала покоя и новая загадка: что означает тот рисунок из сюрреалистичных образов, где в глазах грифона с слишком знакомыми очертаниями тени отражаются циферблаты часов?
Нина оставляла загадки - везде, в любой форме. К её шифрам не было универсального ключа.
j