Заводь. Люфтменч

Вдыхая запах пижмы и полыни, осоки и влажного ила, Платон неподвижно сидел в высокой траве. Он словно не слышал ни трескотни кузнечиков, ни разноголосой переклички птиц. За копнами травы, за изгибами деревьев сверкала вода, переливаясь, задетая ветром, синим, белым, серебристым. В воде растворялся свет. Громадные облака столпились на голубом полотнище небосвода и лениво смотрели на свои отражения, подёрнувшиеся угловатой рябью, на отражения деревьев, осок и жёлтых купальниц. Над прозрачно-серебристой гладью кружили пёстрые стрекозы, играя солнечными лучами в крыльях.

Он сидел, согнув одну ногу, левая была вытянута. Удивлённая ящерица, выбежавшая на нагретый солнцем камень, взглянула на юношу, и когда он повернулся и устремил на неё мрачный взгляд жёлтых глаз, юркнула обратно в кусты. Он ещё ненадолго задержал взор на камне, задумавшись о чём-то. Губы его были плотно сжаты в напряжении, образовывая складки по уголкам. На траве возле него обложкой вверх лежала открытая книга. Он перевёл взгляд на неё, коснулся кончиками длинных пальцев потёртой обложки, провёл вниз. Блеснули матовым отсветом округлые ногти. Можно не скрываться за тёмными очками. Глупой ящерице, исчезнувшей в кустах, не было вовсе никакого дела до того, какое выражение таилось во взгляде топазово-жёлтых глаз. Она никому не расскажет, юркнувши в зелень, как напугала её странная желтизна: она не различает цветов. Она лишь почувствует, как ожог, необъяснимый страх и желание убежать, спрятаться и затаиться. Человек так не может - не чувствует, не понимает, но поддаётся. Иногда даже не стоит прибегать к гипнозу, а достаточно только слов...

Платон улыбнулся собственным мыслям.

С шорохом покачнулись тощие стебли, и, подняв голову, он заметил промелькнувший невдалеке силуэт. Не видя лица, он узнал Дину - она единственная, кто может стоять так, согнувшись, и рыться, рыться в земле, осторожно извлекать нежные корешки... На то она и Травинка.

Платон тяжело вздохнул и вынул тёмные очки из кармана брюк, надел их и упёр, взяв в руки, книгу в согнутую ногу. Пусть так: она сейчас обернётся и увидит его погружённым в чтение. Лицо освещено солнцем, в копне русых волос золотом играют лучи и словно становятся призрачным ореолом вокруг головы. Дина сейчас выпрямится, обернётся - и увидит его, ласково улыбнётся и скажет, как будто очень удивлена: «О! Привет», - при этом по-смешному вскинет брови и чуть подастся назад. Он лишь лениво повернётся к ней, взглянет поверх очков и опустит голову в кивке в знак приветствия.

Он осторожно перевернул шершавую страницу, и по буквам вниз скатился прозрачный блик солнечного света прямо ему в ладонь. Вдавленные в бумагу буквы собрались в громкую, полную возмущения фразу: «А судьи кто?» - но он отвёл взгляд в сторону и взглянул сквозь тёмные стёкла на заштрихованный тонкими жёлто-зелёными стеблями силуэт Диночки. Во взгляде его, скрытом солнцезащитными очками, играло нетерпение. Он слишком хотел удостовериться в своей правоте. Он напрягся всем телом, а на лбу выступила прохладная испарина, чуть запотели стёкла у самой переносицы.

Вот - шелохнулась трава. Дина выпрямилась, запрокинула голову и с шумом выдохнула, затем, не противореча ожиданиям, принялась оглядываться вокруг и, заметив в траве сидевшего с книгой Платона, в удивлении отпрянула назад, вскинув брови.

- Платоша! - коробит, когда так называют. - Привет!

Молодой человек взглянул на неё поверх очков и, молча улыбнувшись, скорее, радости своей правоты, нежели Дине, наклонил голову, как бы приветствуя её. Всё шло по сценарию.

- Что читаешь? - поинтересовалась Дина, подходя ближе.

Платон молча показал ей обложку.

- А, - кивнула девушка, - «Горе от ума»? Интересно?

Она назойливая - как все остальные девушки из тех, которые ничего не знают, не понимают. Для неё он просто Платон, такой же, как для всех тех остальных: странноватый, чем-то привлекательный... Он казался ей интересным.

- Интересно? - продолжала допытываться она, присаживаясь рядом с ним на траву и стягивая с руки матерчатую перчатку. - Нравится тебе?

Платон не отвечал, сосредоточенно вглядываясь в чёрные буквы на странице, словно пытаясь разобрать, что написано. На самом деле, он лишь выжидал, что же будет дальше. Ему было интересно, он ждал, когда же Дина бросит на него кокетливый взгляд, игриво подмигнёт.

Диночка - одна из самых хорошеньких девушек в Интернате, но обыкновенная болтунья. Может быть, у неё симпатичный курносый носик и славненькие русые кудри оттенка карамели, но проблема - нет - не в том, что она уже встречается с Борькой, а в том, что она совершенно бесполезна Платону. Ему было интересно только одно: прав он или нет в своих прогнозах. Его молчание удивляло и напрягало её, она не знала, с какой стороны подступиться. Трескотня кузнечиков в траве, щебет птиц и шум ветра - он как будто бы был отдельно от всего этого, казался лишним, каким-то чуждым. Может, милая улыбка возвратит его в реальность? Когда Диночка улыбается, у неё на щеках выступают очаровательные ямочки, которыми все так восторгаются. Своей улыбкой она прикроет заинтересованный взгляд, скользящий по прядям его извечно взъерошенных волос, по его лицу.

Не поворачивая головы, Платон осторожно взглянул на неё. Её лицо пересекала размытая полоса дужки очков. Юноша улыбался, чуть наклонив голову, как вдруг резко захлопнул книгу, с некоторым усилием встал на ноги. Взгляд Дины выразил удивление. Платон отвернулся, зажимая книгу под мышкой, и медленно побрёл к забору, чувствуя, как Дина провожает его разочарованным взглядом. До самого лаза она не отпустит его, жалея, что в своё время выбрала именно Борьку. Борька, конечно, хороший, весёлый, но иногда надоедает - уж слишком простой. Платон не такой. С ним вряд ли будет скучно, даже когда ему вздумается молчать.

За забором, протиснувшись в лаз, он остановился, окинул взглядом траву, старую липу, кляксу песчаной площадки. Из кроны липы свисала верёвка с подвязанной к ней дощечкой - качели - и какая-то девочка из младших раскачивалась на них под жалобный скрип. Чуть поодаль, где стояла скамейка, расположилась молодая воспитательница и усталыми глазами, разморённая зноем, она лениво следила за всем происходящим вокруг и ничего не видела. Не здороваясь с нею, Платон прошёл мимо - к асфальтированной дорожке, взявшей здание Интерната в кольцо. Здесь два маленьких мальчишки дрались друг с другом из-за самоката, но и сквозь их крики донеслись возмущённые причитания Галины Викторовны, когда из-за угла показался понурый Блоха в сопровождении энергично жестикулировавшей воспитательницы. Платон усмехнулся едва заметно, сделал шаг...

Внезапно он, покачнувшись, запрокинул голову. Книжка вывалилась на землю, ослабли пальцы, до того судорожно вцепившись в рукоять трости, - и он упал ниц.

Он упал - и на секунду всё замерло вокруг него: и молодая воспитательница, и пожилая Галина Викторовна, и взлохмаченный Блоха. Все взгляды тут же устремились на распластавшегося по земле юношу, на разлетевшуюся крыльями тонких страниц книгу... Всё остановилось, как будто секунда замерла, растеклась по бесконечности. Но ветер дул, шевелил листья на липе, гнул траву к земле, птицы пели и трещали кузнечики, пахло клевером и полынью. По небу скользили ласточки, выписывая круги, круги, круги, и звонко перекликались. Всё осталось живым, кроме людей.

Но и они ожили, когда секунда закончилась. Люди ожили, встрепенулись и все, как один, бросились к лежащему без сознания юноше. Раздались чьи-то испуганные возгласы. Кто-то крикнул одному из мальчишек, из тех, что ещё секунду назад дрались за самокат, - и тот взбежал на крыльцо и скрылся за дверью. Молодая воспитательница, как резко пробудившаяся ото сна, упала рядом с Платоном на колени, проверила пульс и обратилась к раскрасневшейся от волнения Галине Викторовне:

- Жив.

Пожилая воспитательница выдохнула с облегчением и, казалось, сделалась на пару сантиметров ниже. Смущённый Блоха, что чуть зашёл ей за спину, бросил на Платона взгляд, в котором промелькнули отблески радостной надежды. Как бы он мучился, как бы мучился... Он бы исстрадался, случись что со Шпагиным! Сейчас тот хотя бы жив - значит, есть ещё один человек, с кем можно поговорить. И вряд ли Серёжа сейчас, глядя на чуть приоткрытые губы, на безвольно откинутую худую руку, на предплечье в рубцах от уколов, отдавал себе отчёт в том, что ему жалко в этот момент далеко не Платона. Точно так же он будет плакать не по Платону, если вдруг последний действительно умрёт, а по себе, думая, что отчаянно оплакивает покойника. Он будет плакать от страха и сожаления, что вот этого человека, с кем он говорил совсем недавно, больше не будет в его жизни, и разговора этого не повторится больше у него - у Блохи. К Блохе больше не подойдёт он, не поговорит ни о чём, даже не посмотрит насмешливо - потому что и ноги, и горло, и глаза гниют под землёй, постепенно превращаясь в дерьмо. Самому ему уже всё равно. Те, кто ходит по земле, в которой он закопан, жалеют себя, проклиная порою.

Сейчас же, глядя на то, как Галина Викторовна обмахивает Платона газеткой, другая воспитательница - молодая - шлёпает по щекам и зовёт по имени, Блоха всё боязливо стоит в стороне... Вот и Дядя Федя - выбегает, на ходу запахивая белый халат, ловко спрыгивает вниз с крыльца и останавливается над Платоном.

Молодая воспитательница замерла и взглянула на доктора, опустившегося на корточки возле лежавшего без сознания юноши. Этот человек был как будто повелителем ситуации: стоило ему появиться - и всеобъемлющая паника начала затухать вместе с кудахтаньем Галины Викторовны. Санитар и престарелый вахтёр, что выбежали за Толоконниковым следом, осторожно подняли Платона и положили на носилки. Выпрямляясь, молодая воспитательница со вздохом подобрала с земли книгу, которую тут же закрыла, по привычки загнув уголок страницы, и беспокойным тоном обратилась к Толоконникову:

- Что с ним?

- Обморок, - отозвался Толоконников. - По всей видимости, тепловой удар. Здесь ещё и наркотики, конечно, роль играют, - и собрался уже развернуться и уйти, но девушка поспешила задать ему следующий вопрос:

- Может, стоит что-то предпринять?.. - но осеклась.

Доктор понял, о чём речь.

- Что? - спросил он печально, как будто вовсе никого не спрашивал, погружённый в собственные раздумья.

Он знал: ничего не получится предпринять. Воспитательница предложит сейчас обратиться к наркологу, Толоконников, конечно, сможет устроить - да что-нибудь обязательно помешает, несомненно. Словно уже было так когда-то, да и теперь сможет повториться.

Престарелая Галина Викторовна тем временем, бросив на дверь, за которой скрылись носилки с Платоном, проворчала, однозначно уверенная в своей непоколебимой правоте:

- В наркдиспансёр его надо!

Она обладала каким-то, кажется, удивительным, сверхъестественным даром противоречить любому, даже не сказанному вслух слову.

- В наркодиспансер? - испугался Блоха, а Галина Викторовна обратила на него строгий взгляд из-под густо накрашенных ресниц, каким смотрят на тех, кто дерзко осмелится вмешаться не в своё дело.

- А тебя, - заключила она, - надо на карантин поставить и на улицу не выпускать, чтоб паразитов не таскал.

Блоха отвёл взгляд, печально понуря голову, затем взглянул на свои грязные ладони, но тут же спрятал их в рукава: ему показалось, Дядя Федя мог заметить. Пару дней тому назад один из барбосов дал лапу и случайно подцепил твёрдым когтем кожу на бугорке возле большого пальца. Рана была несильная, кровь почти не шла, но вот уже второй день, как вокруг царапины всё вспухло и как будто болело и под кожей сильно драло. Ковров боялся показать руку Дяде Феде: вдруг, там гнойник, который надо будет вскрывать, а потом мазать зелёнкой? Это неприятно - больно.

Он боялся врачей - совсем как ребёнок. Случись у него гангрена - он бы так и жил, пока целиком не сгниёт, но побоялся бы услышать от врача: да, это гангрена. Он стерпел, если б в его теле завелись черви, объедающие затронутые некрозом ткани, но так и не дал ампутировать больную конечность только потому, что не перспектива потерять ногу или руку так пугала его, а одна только мысль о людях в белых халатах, операционной и лекарствах.

Впрочем, это боязнь перед подтверждением собственных опасений маскируется под боязнью лечения: кому будет приятно, что подтвердится диабет, гангрена, рак? Лучше, когда врач посмотрит и скажет: «У вас всё в порядке. Зачем вы пришли?» - или скажет, что на самом деле ничего серьёзного.

Толоконников скрылся за дверью, а следом за ним ушла и молодая воспитательница, унося с собой трость и книгу. Опасность миновала. Блоха поглядел на Галину Викторовну, а та сердито бросила ему, тоже направляясь к крыльцу:

- Что встал? Пошли давай!

То, что врач был занят, её раздосадовало: она вела Блоху именно к Толоконникову, чтобы тот, как обычно, осмотрел его на предмет вшей и клещей. Внезапный обморок Платона резко переменил её планы так, что теперь она была намерена отвести Коврова прямиком к Директрисе для проведения воспитательной беседы. Блоха, как пленник, с выражением чувства полной безысходности на лице покорно поплёлся за ней, понуря голову. Грязные руки он прятал в рукавах растянутого свитера, связанного когда-то тётей Верой. Сердце в его груди напряжённо колотилось, отдаваясь невыносимой пульсацией в висках и запястьях.

i\(���i��