Заводь. Люфтменч

Галина Викторовна повязала двум девочкам ленты на косы. Девочки были настолько похожими, что никто не мог их различить. Даже родной отец, приходивший порою, когда шёл из дома в пивнушку, путал их имена. И ведь только Галине Викторовне пришло в голову, что таким одинаковым Оксане и Олесе можно вплетать в волосы разноцветные ленты. Так, вечером после работы по дороге домой она зашла в магазин и на следующий день принесла несколько розовых и голубых лент.

- Кому какой цвет больше нравится? - спросила она, - розовый или голубой?

Конечно, обе девочки в один голос заявили, что им нравится розовый. Тогда Галина Викторовна не растерялась.

- Так нельзя, - строго парировала она, вынимая из сумки розово-голубые переплетения мягких атласных и капроновых лент. - Вот что вам передала одна моя знакомая волшебница. Ленточки, должно быть, тоже волшебные, но только чтобы что-то получилось, каждая из вас должна выбрать только один цвет.

Олеся быстро вытянула себе ворох розовых лент. Сестра её состроила кислую мину, обидевшись на то, что ей остались ленточки голубого цвета, который ей никогда не нравился. Из них двоих, таких одинаковых по внешности и движениям, активной и целеустремлённой была Олеся, а Оксана на её фоне оставалась блеклой пассивной тихоней. Всегда они играли только вдвоём, и в этих играх лидером была Олеся. Она выбирала, как и во что играть. Сохраняя недовольное выражение лица, Оксана вытянула две атласные ленты и повязала их на косичках точно так же, как сделала её сестра. Всем казалось, она, родившись с точно таким же лицом, всю жизнь подражает ей: такие же платьица, такие же косички и хвостики, такая же походка и движения...

Галина Викторовна улыбнулась:

- Ну вот. Теперь все ещё и будут знать, где Оксана, а где Олеся.

Сёстры переглянулись. В глазах обеих сверкнул ужас. Как же так? Теперь они не смогут играть в свою любимую игру, когда Оксана становится Олесей, а Олеся - Оксаной, но и меняться лентами тоже нельзя: Галина Викторовна сказала, что они волшебные. В чём заключалось это волшебство, правда, так и осталось бы загадкой, так что сёстры придумали для себя, якобы ленты спасают от злых призраков вроде Легенды. Они не знали, что страшилки о ней появились ещё задолго до загадочного певца, которого все слышали, но никто не видел. А ночами в спальнях ещё рассказывали и о Старом-старом Директоре, который запирал непослушных воспитанников в пустой комнате без окон, за что ему отрубили ногу, пока он спал.

- Его ногу спрятали в той пустой комнате, а ключ от неё бросили в Заводь, - рассказывала Ася, сама дрожа от страха и холода, от пронзительного скрипа пружины в окружающей темноте, где все слушали только её, затаив дыхание. - Директор проснулся - а у него ноги нет. Его сразу же уволили, потому что никому был не нужен директор без ноги, но он сделал себе костыль и спрятался там, где никто его не увидит, чтобы найти свою ногу. Днём он спал, как сова, а ночью ходил по коридору на своих костылях, и из его отрубленной ноги капала кровь. Если он встречал кого-то, кто ночью вышел из спальни, то спрашивал: «Где моя нога?» - но все его боялись, а где нога, никто не знал, поэтому он злился и бил сильно-сильно костылём так, что голова раскалывалась напополам!

Таня слушала апатично, а на соседней кровати впечатлительная Дина прижималась к Надюшке, вслушиваясь в ночь. В коридоре, казалось ей, Старый-старый Директор обходил Интернат в поисках своей второй ноги, вбивая в пол костыли. Может быть, он искал Легенду, которая уж наверняка знала, где его нога.

- А потом однажды Марат Константинович открыл пустую комнату, - продолжала Аська, сбивчиво дыша, - увидел там ногу и выбросил её на помойку. Старый-старый Директор не знал и продолжал искать ногу. А Марат Константинович не знал о Старом-старом Директоре.

Из коридора донёсся звук шагов. Аська дрожа сползла по подушке, и только пара её чёрных глаз тревожно сверкала над натянутым по самую переносицу одеялом. Послышалось, как кто-то поскрёбся за стеной, взвизгнули пружины. Дверь приоткрылась, и порог пересекла жёлтая полоска света. Взметнулись над кроватями крылья одеял - и девочки затаились в душной темноте, тяжело дыша от страха.

- Спите? - раздался мягкий голос, вырывавшийся из широкой груди Галины Викторовны.

Она осталась на ночную смену и проверяла спальни.

Голос её изгнал страх, сжимавший детские сердца, но стоило ей затворить дверь, как тут же проявились во мраке ужасающие тени, прятавшиеся по углам. Среди них мерещился Старый-старый Директор на костылях, его отрубленная нога, Легенда и ещё множество всех тех, кем населили эти стены байки о прошлом. Каждую ночь толстую девочку удавка всё-таки выдерживала, Легенда уносила чью-то душу в тёмный-тёмный мир, где не было света и звуков, а Старый-старый Директор, меривший коридоры каплями крови, злился и разбивал кому-то голову. Кровати превращались в корабли в бездонном океане историй, продолжавшихся снами.

- А у Марата Константиновича разные глаза, - вспомнила Диночка, - один синий, а другой - зелёный. Все думают, что это просто так вышло, но на самом деле он может видеть через стенку! Он закрывает зелёный глаз и смотрит, чем ученики занимаются, а потом вызывает кого-то, если видит что-то плохое. Один раз все подумали, что стукач завёлся, начали его искать. Нашли какого-то мальчика, привязали его на заднем дворе и начали палками кидать. Марат Константинович увидел и хотел тех, кто кидался, в пустую комнату посадить, как до него Старый-старый Директор делал, но пустой комнаты нигде не увидел - пропала, как будто не комната, а коробка.

Злополучная пустая комната в воображении была намного страшнее кабинета директора или изолятора. Они считали заточение в четырёх стенах без окон и мебели сродни настоящей тюрьме или камере пыток, но никто из них никогда не видел пустой комнаты - так что самые разумные считали рассказы о ней пустыми выдумками. Иные, кто слыл смельчаками, рисковали отправиться на её поиски, но тщетно: никаких следов, указывающих на страшную комнату, не было. Также не было и единого мнения на счёт того, где бы она могла находиться: одни считали, что искать нужно рядом с действующим карцером, другие склонялись к тому, что она могла находиться в другом крыле, у библиотеки. «Пустая комната там», - написал безымянный шутник у двери в кабинет директора. Уборщица в скором времени замыла эту надпись, но во впечатлительные умы она всё же успела заронить идею о том, что самое зловещее место в Интернате могло находиться прямо рядом с директорским кабинетом.

Была ли пустая комната, нет ли - но кто-то упорно продолжал её поиски, простукивая стены и заглядывая во все щели с фонарём. Кто-то предположил и то, будто Старый-старый Директор на самом деле был шпионом и украл где-то уникальные чертежи. Когда его вычислили, он спрятал чертежи в пустой комнате, чтобы их никто не нашёл. И было ещё превеликое множество самых фантастичных домыслов, порождённых бушующим воображением.

Олеся за стенкой подхватила нить безумных историй, пугая Лизу и Катю тем, мол собственными глазами видела Легенду.

- Она совсем не такая, как её рисуют. Рот у неё действительно зашит, но сама она совсем лысая и зелёная. У неё глаза горят жёлтым - ужа-ас! Я очень, ну очень испугалась и убежала. Она меня, кажется, заметила и погналась за мной, но не догнала - потому что у меня ленты были... А ещё я быстро бегаю.

- А я, - вскоре осмелилась подать голос из темноты Катенька, - видела призрака одноглазой Норы.

- Её звали Наира, - с возмущением поправила Олеся.

В этом замкнутом мире были свои страхи. Летом в него проникали истории из пионерлагерей, но до следующих летних каникул они надоедали и забывались, в то время как легенды из Интерната жили вечно, передавались из уст в уста, обрастая всё новыми и новыми подробностями. Когда же воспитанников отпускали на летние каникулы, интернатский фольклор сетью расползался всё по тем же лагерям, откуда разносился по стране и терялся в чужих городах, для которых не значил ничего. В этих городах были свои тайны.

И вот теперь, спустя столько времени, тонкие пальцы бережно насаживали на прозрачную леску сверкающие крупинки бисера. Один, два, три... Халамидница безотрывно следила взглядом за ними, считая про себя: «...четыре, пять, шесть». Возле неё сидела Наденька, упершись обеими руками в края табуретки, и точно так же молча и внимательно следила за движениями подруги. Какое небывалое терпение, казалось ей, нужно, чтоб так сидеть, вовсе не отвлекаясь, и собирать эти крохотные крупинки, аккуратно насаживать их на тонкую леску. Таня очень терпеливая и аккуратная, но только лишь в том, что касается её вещей. Она часами с автоматичностью педанта в движениях могла вынимать и вновь вставлять обратно в альбом старые фотографии с застывшими на них чёрно-белыми людьми, перекладывала пуговицы и бусины из ящика в ящик, перелистывала от корки до корки пыльные журналы и газеты и проводила иные действия с прочим своим хламом. Все вещи хранились на полках старинного резного буфета, дверцы которого всегда были закрыты на ключ, если хозяйке ничего оттуда не было нужно. Всё, бывшее в том буфете, располагалось по системе - каждый раз новой. Халамидница каждое воскресенье немыслимо бережно вынимала все свои сокровища, вытирала на опустевших полках пыль и затем заново раскладывала все вещи на уже новые места. При этом она писала в блокноте, отчёркивая предыдущую строку, одно-единственное слово, которое обозначало, по какому критерию выстроена новая система: форма, цвет, размер или возраст.

К собственной же внешности отношение у неё было совершенно иное. Неделями Халамидница могла даже не расчёсывать волосы. Одежду занашивала до дыр, причём все её платья, брюки, юбки, свитера и кофты хранились кое-как брошенными на стоявший у кровати стул, потому как специально отведённый под одежду шкаф снизу доверху был завален кипами газет и журналов, перевязанных блестящими магнитофонными лентами, шерстяными нитками и тонкими лесками. В каждой связке журналов было ровно по двенадцать штук, газеты же хранились в связках по четыре. Когда Халамиднице доводилось причёсываться, то в свои волосы цвета тёмного шоколада она вплетала птичьи перья, атласные ленты, цветные шнурки от обуви, кружева, тесьму, нитки бус и живые цветы. Всё это делало её похожей на ведьму. Вокруг запястий её всегда были обёрнуты узкие браслеты из бисера, тесёмки, ленты и шерстяные нитки. Ей было уже - или всего - шестнадцать, но она не была ни ребёнком, ни взрослой. Она жила в собственном мирке, окружённая какими-то странными вещами и историями, куда впустила лишь двоих: Наденьку и Матвея.

Аккуратно заправив концы лески, Таня протянула подруге, до сих пор неподвижно сидевшей, раскрытую ладонь, на которой искрилась полупрозрачная сиреневая бабочка. Казалось, она вот-вот взмахнёт лёгкими бисерными крылышками, вспорхнёт и вылетит в открытую форточку.

- Держи, - обратилась Халамидница к Наде, и та вздрогнула.

Чуть ли не каждый день ей доводилось получать от своей подруги всевозможных бабочек: стеклянных, бумажных, пластмассовых, нарисованных, вырезанных, вышитых, но только не живых. Живой бабочкой была она сама - говорила Халамидница...

- Спасибо, - поблагодарила Наденька, продевая сквозь краешек бисерного крыла цепочку.

Таня тем временем закрыла жестянку, где хранился бисер, и отодвинула её. На стол с пластмассовым грохотом была поставлена картонная коробка с аудиокассетами. Халамидница молча сунула руку на самое её дно. Порывшись, она вытащила и положила перед собою на стол прозрачный пакет, в котором лежала самодельная пластинка - на синей плёнке рентгеновского снимка.

- Ну чего тебе эта пластинка жить не даёт? - вздохнула Надя, подкручивая какую-то кассету карандашом. - Ты так никогда не угадаешь, что на ней записано. Лучше уж спросить у Стаса радиолу.

- Может, там записано что-то такое, чего никому слышать не стоит.

Опять двадцать пять. Надя лишь тяжело вздохнула.

Внезапно отворилась дверь, и порог переступила высокая темноволосая девушка с чёрными глазами. Тонкая и длинная.

- Аська! - воскликнула Надя. - Ты где была? И где Дина?

Гостья рассеянно улыбнулась, глядя живыми маслянистыми глазами на неё, затем перевела взгляд на склонившуюся над пластинкой Халамидницу. Нелепая своей длинностью, угловатая, подвижная проныра - Ася знала всё обо всех, любую новость узнавала первой, а потом долго-долго пересказывала её всем и вся, каждый раз с новыми и новыми дополнениями. Её ещё и прозвали Вестой, однако и не только поэтому. Веста - это же древнеримская богиня домашнего очага. И верно: Ася-Веста с какой-то необычайной лёгкостью и быстротой наводила порядок в своём гнёздышке, причём делала это с любовью, с величайшим удовольствием. Настоящая хранительница домашнего очага. «Хорошей женой будет», - часто говаривали её старшему брату, но тот лишь отмахивался, хохоча.

- У Лизки с Катькой черешня, - затараторила Веста, оглядываясь, - Дина свои фирменные печенья напекла, Стася портвейнчик принёс. Присоединитесь?

Таня выпрямилась. Взгляд её оказывал на Весту некое необъяснимое действие: девушка замирала, как была, и всё в голове её, кажется, моментально стиралось. Вообще, Халамидница одним своим строгим взглядом могла заставить кого угодно замолчать, замереть и забояться. Может быть, это всё потому, что просто чужой взгляд, бездумно брошенный на её вещи, действительно мог навредить им?

- Да, здорово, - флегматично протянула она и обратилась к Наденьке:

- Ты пойдёшь?

- А ты?

- Я? - переспросила Халамидница.

Веста пристально следила за ними своими чёрными мышиными глазками. Особенно внимание её привлекало каменное лицо Халамидницы. Про себя Ася посмеивалась: никто не знал, но ей были известны почти все глупые страхи этой девицы с обгрызенными ногтями и злыми глазами.

- Нет, - выдала та.

Вполне ожидаемо.

- Не люблю я все эти ваши пьянки, - продолжила она. - Столько историй про них наслушалась, что аж блевать тянет.

Ася подошла ближе к столу и склонилась над коробкой с кассетами.

- Тогда дай что-нибудь послушать.

Халамидница, отодвинув пакет с пластинкой, подняла голову и воззрилась на нависшую над нею девушку, изучающую содержимое картонной коробки своими быстрыми чёрными глазками. Она передёрнула узкими плечами - до того ей было неприятно. Если эти худые смуглые руки прикоснутся хоть к чему-нибудь здесь, Таня озвереет окончательно и набросится на неё, начнёт царапаться. Пока она лишь нервически сжала пальцами набитое ватой тельце своей тряпичной куклы.

Наденька бросилась к Тане, вцепилась ей в плечи, наклонилась.

- Может, сходим?

- Помнишь про Погремушку? - тоскливо отозвалась та.

- Нет, - мотнула Надя головой.

Таня пожала плечами, словно стряхивая её руки, и бросила скользящий взгляд на небрежно брошенный на стол выпуск тонкой региональной газетёнки. Там опять заголовок про того маньяка...

- Тим вернётся, - пообещала она, - я расскажу.

Взглянув на Весту, она поймала её осуждающий взгляд. Они обе знали всё то, о чём молчали эти стены.