Заводь. Люфтменч

Усталая нянечка сжимала грубой ладонью детскую ручку, беспристрастно глядя вдаль из-под припухших век, и в зрачках отражались кроны деревьев и лица людей, обезображенные отпечатками душевных болезней. Нянечка вела за руку грустную девочку со светлыми волосами, заплетёнными в тонкие, как крысиные хвостики, косички - Оксану. Во время прогулки нянечка не отпускала её от себя ни на шаг, всё таскала её молча за собою по аллеям - как куклу. Она делала это машинально холодно - просто потому, что так надо, что это обязанность. Обязанность точно такая же, как и уборка в палате - монотонная и изматывающая. Так надо делать, чтобы хоть на что-то прожить, но после уже на жизнь не остаётся сил. Из палаты окно, забранное железными прутьями, выходит не во двор в больнице, а в палисадник, огороженный облезлым деревянным забором. За тем забором - просторный двор жилого дома, и из двора, стоит лишь чуть показаться фиолетовому вечеру, доносятся детские голоса и скрип качелей. Оксана тут же подбегает к окну и долго вглядывается мокрыми глазами в зелёные кружева деревьев и в кусочки неба за ними. Иногда её хрупкие плечики содрогаются и слышатся тихие-тихие всхлипы. Всё остальное время она просто молчит. Раньше она ещё говорила: рассказывала, будто сестра не умерла, а просто ушла в иной мир - но когда поняла, что ей никто не верит, замолчала.

Нянечка подвела её к скамейке, на которой, откинувшись и сложа на коленях руки, сидела бледная девушка в ситцевом платье. У неё были рыжие волосы, собранные в небрежный пучок на затылке. Исступлённый взгляд её был устремлён в пустоту. Всем видом своим она изображала отстранённость от окружающего мира и могла бы оказаться призрачным осколком чужой вселенной, но сидевшая рядом с ней пожилая докторица в белом халате пыталась разговаривать с нею, задавала вопросы о настроении, о самочувствии. Девушка отвечала ей с неохотой, и её слова как будто растворялись в пустоте. Она сидела, прикрыв глаза, так что иной раз могло показаться, будто бы она, разморённая на солнце, задремала. Лёгкий ветерок играл с рыжими волосами на её маленькой круглой головке, с белыми рюшами платья на груди. Эта девушка не походила на всех остальных пациентов: слишком всё на ней аккуратно и смотрится очень мило - и когда нянечка подвела к скамейке девочку с грустными глазами, девочка вздрогнула и в изумлении отпрянула назад.

- Ты чего, деточка? - удивилась, обратив на неё внимание, Марья Яковлевна - добрая главврач с живыми чёрными глазами, внимательно изучавшими просто собеседника ли, пациента - как будто вцеплявшимися взглядом в плоть и выпытывавшими, вытаскивавшими из души всё, что отпечатывается на лице и в жестах. При этом взгляд её оставался ласков, и в глазах мелькали искорки сострадания к пациентам, когда она спрашивала о самочувствии. Ей было больше шестидесяти лет, она была ещё из тех врачей, каких показывали в старых учебных фильмах по психиатрии. Лицо у неё было всё сморщенное, наполовину скрытое за громоздкой роговой оправой с толстыми стёклами.

- Аля, - обратилась Марья Яковлевна к девушке, что сидела на скамейке подле неё, - одну секунду, - затем взглянула маслянистыми глазками на Оксану. - Ты знаешь эту тётю, деточка?

Девочка кивнула. Она не могла рассказать никому о том, что в Интернате под лестницей есть граффити: Нина Апрелева с зашитым ртом и Алевтина Морозова с разбитыми по плечам рыжими прядями, с исцарапанными руками и ногами. Вот и у этой девушки в ситцевом платье с рюшами все руки исчерчены полосами царапин и рубцов. Она лениво открыла глаза и взглянула на Оксану, которую нянечка крепко держала за руку.

- Ты кто? - спросила она тихим голосом без тени удивления.

- Это Оксана, - ответила за девочку Марья Яковлевна и начала рассказывать о девочке, но слушательнице в ситцевом платье это не было интересно, и она сохраняла всё тот же отсутствующий вид, прикрыв глаза.

Только когда врач обмолвилась о том, что Оксаночка из местного интерната, девушка заметно напряглась. Её затуманенный взгляд прояснился, сделался серьёзным, устремившись н а девочку. Она принялась внимательно изучать её не без интереса, так внезапно сменившего полную апатию на её лице, на котором отразилась тень сладкой ностальгии по чему-то давно и безвозвратно ушедшему.

- Вот как, - протянула она. - Значит, Оксана?

Девочка смущённо потупилась. Ласково улыбнувшись ей, Марья Яковлевна провела дряхлой старушечьей рукой по её золотистым волосам, а затем сказала нянечке вернуться в палату или побродить поблизости. Опытный специалист с многолетним стажем - Марья Яковлевна тут же определила, что общение двух её пациенток друг с другом могут пойти на пользу обеим. Они были из одного интерната - другого во всём районе просто не было - двадцатилетняя девушка, уже несколько лет наблюдающаяся в психиатрической больнице после неудачной попытки суицида, и девочка с бредом на фоне тяжёлой депрессии. Казалось, у них могло быть ещё больше общего. И главврач не ошиблась: уже вечером того же дня она наблюдала, как за ужином Аля пыталась убедить одну из нянечек, что не стоит заставлять Оксану доедать, если она не хочет. Полная нянечка искренне недоумевала, как можно так мало есть, а Оксана молча сидела, уперев обе руки в табуретку и отрешённо потупившись. Аля разговаривала резко, на повышенных тонах - что ей было свойственно. Дошло до того, что она обозвала нянечку «жирной свиньёй», тем самым доведя её до слёз, - тогда Марья Яковлевна сочла просто необходимым вмешаться. Благодаря ей конфликт был исчерпан.

Вскоре Оксана начала разговаривать: Аля верила ей, рассказывала о своей жизни в Интернате, и ей можно было доверять свои страдания.

- Я вылечусь, - обещала она, - и заберу тебя к себе.

Она никогда не улыбалась, но туман апатии в её глазах начинал рассеиваться и в нём как будто брезжили лучики счастья. Не умея и никогда не желая быть счастливой, Аля, сама того не замечала, становилась нежнее и ласковее с Оксаной, как если бы та была её родной дочерью. Прежде она воровала у других пациентов таблетки и прятала их в дыре в стене за своей кроватью, но об этом тайнике она как будто забыла: она обрела то, что может согреть. Марья Яковлевна наблюдала за ними, растроганно улыбаясь, и делала заметки в их историях болезни об улучшениях.

Потом Оксану выписали - и она вернулась в Интернат. Она продолжала любить Алю, скучала по ней и каждый вечер молилась за то, чтобы у неё всё было хорошо.

Теперь, спустя несколько лет одиночества, Оксана сидела на подоконнике и смотрела на дождь за окном. В стекле отражалось безобразное лицо её отца, по щекам подёрнутое серебристой щетиной, со впалыми глазами, обрамлёнными тёмными пятнами. Она знала, что он случайно забрёл сюда: вышел из дома за бутылкой водки - как вдруг неожиданно на город обрушился дождь. Он даже не может точно назвать её имени, не знает, Оксана она или Олеся. Он появлялся и тогда, накануне её выписки из психиатрической больницы. Тогда он пришёл целенаправленно - чтобы повидаться с ней. Его направили из Интерната. Когда его увидела Аля, то лицо её исказилось в гримасе злости, она смотрела на него с отвращением, а в глазах Оксаны отражался безмолвный крик о помощи. Теперь тоже, когда за окном лил дождь.

- Леська, у тебя есть пятёрочка? - говорил отец. - Дай папке пятёрочку...

Оксана не слушала. В оконном стекле шевелило губами полупрозрачное лицо её отца. Дождевые капли в агонии стекали вниз. Она не Олеся! не Олеся! Её лицо - проклятье. Оно в зеркале - повсюду преследует несчастную сестру. Вот и из оконного стекла смотрит печально глазами цвета корицы, внимательно следит за каждым движением отца.

А ещё - очень хорошо помнила Оксана - тогда в больнице она встречала человека, который лечился от алкоголизма. Он посещал сеансы гипнотизёра. У этого человека так сильно тряслись руки, что санитарам приходилось кормить его с ложки. Иногда вместе с каким-нибудь санитаром он сидел на скамейке, и тот подносил к его рту сигарету.

- Леська! Леська! - позвал отец, тормоша грубой рукой дочь за плечо. - Леська, пятёрка есть?

Она стряхнула грубую ладонь с плеча и резко обернулась, устремив на него жуткий взгляд.

- Леськи нет.

Отец в ужасе отшатнулся.

- Ксеня! - воскликнул он. - Ксеня, ты чего? - Он протянул к дочери дрожащую то ли от напряжения, то ли от пьянства руку. - Дай папке пятёрочку...

- Иди прочь.

Поблекшие глаза зло блеснули за припухлыми нижними веками. Резкий выпад вперёд - и звонкая пощёчина.

- Ты как с отцом разговариваешь, паскудина?!

Оксана прикоснулась кончиками пальцев к покрасневшей щеке - горячо и пощипывает. Она соскользнула с подоконника и бросилась прочь по коридору - к лестнице, под которой ни одной живой душе не увидеть, как она плачет, а лишь только Нина и Алевтина. Какие же у Алевтины грустные глаза: она, наверное, скучает по своей Оксане, которой так хотела стать матерью...

- Не сиди здесь, - шепнул над нею кто-то ласковым голосом. - Иди поспи - и всё пройдёт. В дождь хорошо спится. Вставай, - и протянул руку.

Она подняла мокрые глаза и в изумлении отшатнулась назад. Над ней стояла... Аля. Впалые зелёные глаза, бледное лицо, распущенные рыжие волосы - такая, как в последний день, когда они виделись. Быть может, она пришла, чтобы увести за собой? или просто Смерть приходит в образе близких людей? Так или иначе, но кто-то сказал: Аля отравилась. Аля прятала таблетки в стене за тумбочкой, по одной, по две - чтобы однажды принять их разом.

- Не бойся, - улыбнулась Аля. - Ведь кем бы ты меня ни видела, это всё равно не я...

Странное видение, слишком возвращающее детство - она повернулась спиной и просочилась в тонкую щель между лестницей и стеной. Оксана бросила взгляд на Алевтину, печально смотревшую на неё со стены, а затем крикнула той, что лёгкой тенью поднималась вверх по лестнице, придерживая полы длинных белых одежд.

- Постой! - крикнула она ей вслед. - Не уходи!

Аля остановилась, повернула к ней улыбающееся лицо.

1073�ԺV0��