Заводь. Люфтменч

Солнце за окном. Лучи его проникали сквозь стекло, сквозь грязно-белый тюль и белёсыми отблесками касались щёк, играли в рыжих усах того, кто лежал на приставленной к окну софе, ленно сомкнув веки.

Тихое постукивание часов. Запах пыли и старости.

На столе остывал чай. За столом скучал, склонившись к стакану, бородатый Трофим, но когда постучали в дверь, он поднял голову, прислушался. Постучали ещё раз. Трофим тяжело встал со стула и пошёл, переваливаясь с ноги на ногу, по скрипучему дощатому полу к двери – открыть.

Молодой человек на софе приоткрыл один глаз.

– Кто там, дед?

Дед Трофим не ответил. Он повернул ручку замка – щелчок – и открыл дверь. Он не ожидал увидеть кого-то именно в это время на пороге своего домика на берегу Заводи, но совершенно неожиданно его взору предстал Платон – длинный и хромой – тот самый, кому он когда-то дарил то двуствольное ружьё.

– Платон? – удивился старый дворник.

Рыжий резким движением сел на софе и выглянул из-за спины Трофима. Взгляд у него был взволнованный, даже напуганный, как будто его внезапно вытащили из глубокого сна.

– Платон? – спросил и он.

На лице Платона промелькнула тень улыбки, показалась чёрная щербина в зубах.

– Да, дед Трофим, – обратился он сначала к дворнику, а затем перевёл взгляд по-лисьему жёлтых глаз на воспитателя. – Да, Василий Иваныч.

Тон его голоса был каким-то странным: приторно-насмешливым. Он говорил неестественно, по-шутовски нежно, тихо, растягивал слова – с какой-то издёвкой, как высший с низшим. И пройдя к столу, он опустился на отодвинутый стул, положил ногу на ногу и вперил взгляд в дрожащую в стакане прозрачно-коричневую поверхность чая, с которой, беспощадно прорывая белёсый налёт, поднимался вверх пар. Он с минуту посидел так, хмуря брови, затем резко повернул лицо к Трофиму, небрежно нарушая такое, как будто изначальное и всегда бывшее, молчание:

– Закурить найдётся?

Старик словно бы не слышал.

– Курить вредно, – лениво подал голос из своего угла Василий Иванович.

Платон посмотрел на него через плечо, пренебрежительно скривив губы. В ответ воспитатель лишь бросил на него беспристрастный взгляд, подёрнутый дремотой. Юноша фыркнул, отворачиваясь в сторону и разглядывая образа в красном углу.

– Все-то вы меня поучаете! – нарочито обиженно пробормотал он, словно бы обращаясь к строгому лику Николы Угодника, потемневшему и покрытому сеточкой трещин – как морщин. – Я сам знаю, что мне полезно, а что вредно.

Святой смотрел поверх него, словно бы не желая видеть. Смотрел из глубины веков сквозь слои краски и пыли, написанный на деревянной доске, из далёкой древности. Он бы точно так же поучал Платона – как и Дядя Федя, как и Василий Иваныч – или нет... Вряд ли. У образов подрагивал крохотный язычок пламени в лампаде, его матовые отблески расплывались по слою олифы золотисто-белыми, как солнце, пятнами. Красный угол под сенью вышитого рушника, как прежде в избах, и в самый солнечный день освещался лишь вечным огнём скромной лампады. Бледные полупрозрачные блики нитями протягивались вверх и вниз по позолоченному кресту, теснившемуся меж Николой и Богоматерью Неопалимой Купиной. Платон задумчиво смотрел на них, боясь моргнуть, вглядывался в строгие лики и хмурил брови, а в глазах его судорожно плясали отблески лампадного огонька, словно затухая в холоде его внутреннего мрака. Тени по углам – и те не мрачнее его.

Трофим размешивал сахар в чае. Звенела ложка о стекло. Василий Иванович прикорнул на софе, отвернувшись к стене и поджав под себя ноги. Жужжали жирные точки мух, проносясь над головами.

– Апрелево закончилось – и всё скоро кончится, – проронил дворник.

В оконное стекло ударила капля дождя и судорожно скатилась вниз, оставляя за собой изломанный след. Капля. Ещё капля. Зашипел, завыл, забарабанил дождь – по окнам, по крыше, по листьям деревьев, по траве. В дворницкой стало ещё более уютно и, кажется, даже теплее.

– Я пережду дождь – и пойду, – тихо проговорил Платон, вглядываясь в расплывающиеся в воде деревья, забор и тучи за окном.

Он как будто видел сквозь всё это: сквозь стену дождя, сквозь зелёный забор в облупившейся краске, сквозь серые пятиэтажки – как на другом конце города блуждает по венам и артериям улиц и капиллярам переулков юноша в чёрной кожаной куртке, звенящей металлическими пряжками и цепочками. Частые холодные капли покалывают смуглые щёки, повисают прозрачными горошинами на кончиках смоляных прядей. Он заворожённо смотрит в серое небо, пронзаемое красно-белыми трубами котельных и угловато-ажурными мачтами ЛЭП. Индустриальная красота пронзает его насквозь вместе со своими неслышными звуками и манит, манит к себе по переплетениям автострад и тепломагистралей, рельсов и высоковольтных проводов.

С нагретого солнцем влажного асфальта парило. Вдыхая промокший воздух, юноша чувствовал тонкий бархатисто-терпкий запах, смешавшийся с парами бензина. За шумом дождя слышался гул близкой скоростной трассы. В какой-то подворотне звенела гитара, и низкий срывающийся голос фальшиво пел одну из тех песен, которые знал каждый, если вырос на улице. Кто-то гнусавый несмело вторил ему. Их голоса и гитарный звон повторяло настойчивое эхо. Остановившись, молодой человек с любопытством заглянул в подворотню: парень с гитарой, ещё один и девушка, сидящая прямо на асфальте, наклонив голову так, что слипшиеся светлые пряди закрывают лицо. Она сидит, скрестив ноги по-турецки, и медленно разматывает грязный боксёрский бинт с кисти руки.

По всей видимости, недружелюбная компания.

Юноша пошёл дальше, ступая тяжёлыми армейскими ботинками по лужам. Дождь усиливался. Навстречу спешно шла женщина, прикрыв голову газетой. Бродячая собака, у которой шерсть по бокам обвисла клоками, спряталась под козырьком на крыльце небольшого магазинчика. Молодой человек свернул в следующую арку, где можно было бы переждать дождь. Внезапно перед ним, как стена, из ниоткуда выросли четыре силуэта. Их лица были устрашающе скрыты мраком.

– Ты чего тут позабыл? – спросил один.

– Дождь зашёл переждать...

– Пшёл отсюда! – продолжил он, затем обратился к своим спутникам: – Покажем-ка этому хмырю, где можно дождь переждать.

Юноша отступил на шаг назад, приготовляясь обороняться. В подворотне отдавались отзвуки гитарных аккордов из соседней и страдальческие голоса двух певцов. Один из тех четырёх приблизился к нему. Резкий выпад вперёд. Попытка ударить незваного гостя в челюсть. Тот, защищаясь, выставил вперёд левую руку, другой ударил нападавшего под ребро. Он согнулся пополам, отдаваясь назад. Удар сзади, отчего юноша не удержался на ногах и распластался по неровному асфальту. Поняв, что встать не получится, он сжался в комок, спрятав голову. Посыпались удары. Невнятная ругань. Сердце бешено стучало, сжатое страхом, и резкая боль пронзала тело то со спины, то растекалась по плечам – там и тут – внезапно.

Удары. Плевки.

Ругань, ругань, ругань. Удары.

Удары, удары, удары...

Что-то как будто щёлкнуло – и сознание помутнело. Всё перемешалось. Где-то прервалось, прибавились какие-то новые звуки – кажется, другие голоса. Пронзительно взвизгнула лопнувшая струна, отдаваясь одновременной пронзительной болью сразу по всему телу. Значит, ещё в сознании. Никаких новых ударов. Совсем. Только вокруг происходит что-то очень быстрое и шумное.

Осторожно приподняв голову и открыв глаза, юноша увидел, как скрытые мраком люди-тени отчаянно мечутся по тёмной подворотне в каком-то невероятно стремительном действе, безжалостно избивая друг друга и разбрызгивая кровь.

Бежать ли, оставаться ли – в любом случае, для начала надо подняться на ноги. Больно. По всей спине больно. Преодолевая эту боль, он всё же присел и огляделся. Никто не обратил внимания. По асфальту в арке среди пыли несколько разбросанных тонких шприцев, поношенная женская туфля, пустая пластиковая бутылка, какие-то бумажки и громоздкий угловатый булыжник. Осторожно вытянув руку, он сжал булыжник пальцами.

– Ублюдок! – прозвенел высокий девичий голос из мрака.

Какая дикая ярость разлилась от быстро колотящегося сердца по всему телу! Она заглушила боль.

Забыв про болевшую спину, про дрожащие ноги, юноша немедленно вскочил с места и метнулся в темноту. Там та девушка, которую он видел в соседней подворотне, отчаянно вцепилась в руки лысого громилы и злобно смотрела в его глаза. Светлая чёлка налипла на вспотевший лоб, лицо раскраснелось. Блестела лысая черепушка. Не мешкая, юноша занёс руку с зажатым в ней булыжником и уверенно опустил на самое темя. Брызнула кровь. Рубиновые капли окропили кожаную куртку, повисли на пряжке. Бритоголовый громила рухнул на асфальт. Кто-то испуганно вскрикнул: «Митяй!».

Кутерьма.

С улицы донёсся вой милицейской сирены. Перекрыв вход в арку, остановился серый автомобиль, открылась дверь. На долю секунды время словно замерло, но в одно мгновение все бросились прочь, позабыв про лысого громилу, про недобитых. Только, как мираж, во дворе уже выросли двое здоровяка-милиционера с суровыми минами.

Трофим поправил лампаду у образов. Дождь давно прошёл – и он остался в дворницкой один. Немытый стакан с присохшими к стенкам чаинками стоял на столе.