Глава 18📚
«Иногда самые громкие признания звучат в тишине, а самые важные решения принимаются под вспышки чужих камер».
Тем временем в зале разгорелся спор — негромкий, но напряженный, пробивающийся сквозь приглушенный звук кино. Ряды кресел в кинотеатре стояли плотно, и даже небольшое движение соседа ощущалось почти физически. Дэвид невольно задел локтем Рамину, когда потянулся поправить рукав, и это стало искрой.
— Убери локоть, — тихо, но резко бросил Дэвид, слегка отстраняясь. Его голос звучал сдержанно, но в нем читалось раздражение.
— С чего бы это? Я тоже хочу поставить сюда руку, — ответила Рамина, не поворачивая головы. Ее ладонь все так же лежала на широком подлокотнике, пальцы слегка сжаты, будто она готова была отстаивать своё право на это крошечное пространство.
— Как же здесь тесно… Зачем только я доверил тебе покупку билетов, — пробормотал Дэвид, закрывая лицо рукой. Он недовольно махнул ладонью, словно пытаясь отогнать не только неудобство, но и нарастающее чувство досады. Его плечи слегка приподнялись, выдавая напряжение.
Рамина наконец повернула к нему голову. В полумраке ее глаза блеснули — не злобой, а скорее усталой иронией.
— А что бы ты сделал, если сам покупал бы билеты? Забронировал бы весь зал? — её голос звучал спокойно, но в интонации сквозила лёгкая насмешка.
Дэвид коротко вздохнул, будто собираясь с силами для ответа. На экране тем временем разворачивалась очередная драматическая сцена — герой произносил монолог, но ни он, ни она уже не следили за сюжетом.
— Естественно, мы обычно так и делаем, — произнёс он, чуть приподняв подбородок. В его тоне проскользнула привычная уверенность, будто он говорил о чёмто самоочевидном.
Рамина едва заметно усмехнулась, но в этой усмешке не было тепла.
— Кошмар. Это то же самое, что смыть кучу денег в унитаз, — сказала она, снова устремив взгляд на экран. Ее пальцы всё ещё лежали на подлокотнике, но теперь она словно забыла о них, погрузившись в свои мысли.
Дэвид замолчал. В зале царила приглушённая атмосфера: гдето впереди ктото тихо всхлипывал над сценой на экране, сбоку шуршали пакетиками с попкорном. Но для них двоих окружающий мир сузился до этого узкого пространства между креслами, до невысказанных обид и неловкого молчания, которое повисло между ними, словно невидимая стена.
Он хотел чтото добавить, может, пошутить, чтобы сгладить напряжение, но слова не шли. Вместо этого он просто откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди, и уставился в экран, хотя смысл происходящего там уже давно от него ускользнул.
— Говоришь как мой отец. — Бурчит Дэвид и закидывает пару поп-корнышек в рот.
— Еще бы. И еще, хватит вести себя так, будто это я пал тебе на хвост, а не наоборот. Вообще не понимаю, почему я тебе помогаю.
— Братская услуга.
— Да кому такие братья как ты нужны! — Адам недовольно фыркает, в знакомой манере и закатывает глаза.
— Да причем тут я.
На территории появляются девушки. Чернышев встает, и садиться на соседнее кресло, явно не желая больше терпеть присутствие этого самозванца под маской короля школы. Аня с удовольствием прыгает рядом и остается лишь одно свободное место рядом с Дэвидом.
Мысленно Рамина уже жалеет о том, что согласилась прийти. Выбора нет, и она располагается поудобнее. Фильм начинает громко греметь и зал восторженно охает. Некоторые даже выкрикивают «ура», ибо в этот раз реклам было слишком много.
— Зачем вы пришла? — шепчет Рамина.
— А, что такое, сумасшедшая, неужели ты не рада меня видеть? — ухмыляется Золотов, делая пару глотков колы.
— Нисколько. И хватит кокетничать. — Цедит Эдиева и выпрямляет спину.
От ее слов Дэвид давиться, газы напитка ударяют в нос, и он чуть не выплевывает содержимое обратно.
— Что? Кто это еще кокетничает?
— Наверняка автор тайных посланий, как там его звали… А, точно! Лунный рыцарь — громче, чем обычно говорит Рамина, но Адам и Аня не обращают на них внимания.
— Тише.
— А что? — довольно ухмыляется и сбавляет тон, говоря сурово — Если не отстанешь, то я расскажу обо всем папе и брату, посмотрим, что они сделают.
— Ха-ха, серьезно? Хотя знаешь — это хорошая идея, заодно познакомимся.
— Я бы на твоем месте не была бы такой самоуверенной. Кавказцы очень пылкие, особенно если дело касается их женщин.
— Мы, осетины не менее жаркие.
— Ты осетин? Моя бабушка тоже была осетинкой.
— Вот видишь как много у нас общего.
— Много? Ха!
— Эй, я все понимаю, молодые горячие, но мы вообще-то фильм смотрим! — раздалось с нижнего ряда.
— Мы не... — уже хотела отвергнуть догадки Рамина, как тут же в разговор встряла Аня.
— Вы уж простите их. Они только поженились, медовый месяц, как никак.
— Что? — искривляет лицо Рамина, не зная, куда провалиться от неловкости.
— Вообще-то вы красивая пара, дай Бог вам красивых детишек.
— Амин, — кивает Аня и у Рамины возрастает желание прибить ее, че то рядом с Адамом она совсем расклеилась. Даже про ненависть забыла.
Дэвид наслаждался, наблюдая за тем, как с каждой секундой хрустальная шкатулка, все больше краснела. Затем пара с нижнего ряда продолжила смотреть фильм, а Рамина уперлась поглубже в сиденье, словно говоря про себя «я в домике, я в домике».
— Слышала, даже люди говорят, что мы подходим друг другу.
Корчусь и недовольно мотаю головой.
— Реально, Дэвид, хватит ее доставать, иначе мы поменяемся местами. — Кидает Адам, видя, как Рамине неловко.
— Сиди давай, не рыпайся.
В полутемном зале кинотеатра мерцал экран, заливая ряды кресел приглушённым светом. Гдето в середине зала, затерявшись среди зрителей, сидели Рамина и Дэвид. На экране давно разворачивалась трогательная драма, но для них кино постепенно превращалось в фон для непростого разговора.
Рамина всхлипнула, поспешно прикрыв глаза ладонью. Ее плечи слегка вздрагивали, а пальцы нервно сжимали платок. Слезы катились по щекам, и она старалась вытирать их незаметно, чтобы не привлекать внимания.
— Ты что, изза фильма плачешь? — тихо спросил Дэвид, слегка повернувшись к ней. В его голосе звучала искренняя забота, но и лёгкая растерянность: он чувствовал, что причина глубже, чем сюжет на экране.
— Жалко же, — прошептала Рамина, не отрывая взгляда от экрана. Ее голос дрожал, слова выходили едва слышно. Она всё ещё пыталась убедить и себя, и его, что дело только в кино.
Дэвид вздохнул, провел рукой по волосам. Ему было невыносимо видеть ее слезы. Он знал: за этой хрупкой внешней покорностью скрывается боль, которую она не готова пока выпустить наружу.
— Ну, все, хватит. Не могу смотреть, как девушки плачут, — сказал он, стараясь говорить мягко, но в тоне проскальзывала напряженность. Он чуть подвинулся ближе, словно хотел этим жестом обнять ее, не касаясь.
Рамина повернула голову — в отблеске экрана ее глаза блестели, а в выражении лица смешались обида, усталость и невысказанный упрек.
— Не любишь, если только не ты их довёл, — тихо, но твердо произнесла она. Голос звучал ровно, но в нём чувствовалась горечь, которую она больше не могла скрывать.
Дэвид сжал губы. Опять этот разговор. Он уже извинялся — искренне, с болью в голосе, — но, видимо, слов оказалось мало.
— Опять двадцать пять. Я же извинился, — сказал он, стараясь сдержать раздражение. Его пальцы на подлокотнике кресла сжались, но он тут же расслабил их, не желая показывать, как его задевают её слова.
Рамина глубоко вздохнула, словно собираясь с силами. На экране герой произносил трогательную речь, но для неё сейчас существовали только их невысказанные обиды, только эта тяжёлая пауза между словами.
— Думаешь, так легко вернуть все как раньше? — ее голос звучал тихо, но в нем была такая боль, что Дэвиду стало не по себе. Он почувствовал, как внутри чтото сжалось.
Он повернулся к ней полностью, забыв про фильм. В этот момент для него существовала только она — её дрожащие губы, блестящие от слез глаза, напряженная линия плеч.
— Скажи, что мне сделать, чтобы ты простила? — спросил он, и в его голосе прозвучала искренняя мольба. Он действительно хотел понять, хотел исправить, но не знал, как.
Рамина помолчала, словно взвешивая каждое слово. Затем, не отрывая взгляда от экрана, произнесла:
— Отстать от меня, и тогда, быть может, я прощу тебя.
Дэвид почувствовал, как внутри всё похолодело. Он не хотел её отпускать — не сейчас, не вот так. Он знал: если она уйдёт, вернуть будет куда сложнее.
— Ну, у меня есть вариант получше, — сказал он, чуть наклонившись к ней. В его глазах загорелся знакомый азарт, а на губах появилась едва заметная улыбка — та самая, от которой у неё когдато замирало сердце.
Рамина наконец посмотрела на него. Её брови удивлённо приподнялись, а в глазах мелькнуло чтото неуловимое — то ли надежда, то ли страх перед новой болью.
В этот момент на экране вспыхнул яркий кадр — ослепительная вспышка света в кадре словно ударила по зрительному залу, на мгновение выхватив из полумрака лица Дэвида и Рамины. Свет лёг резкими контрастами: подсветил бледность её щёк, подчеркнул упрямую линию его подбородка. Атмосфера и без того была натянута, как струна, а этот визуальный акцент лишь усилил ощущение театральной драматичности происходящего.
Голос Дэвида вдруг стал тише, едва различимым на фоне звукового сопровождения фильма. Он наклонился к Рамине, и в его глазах мелькнуло чтото неуловимое — то ли вызов, то ли отчаянная решимость.
— Я женюсь на тебе. Вот увидишь, — прошептал он, растягивая губы в широкой ухмылке. В этой улыбке смешались дерзкий азарт, легкая насмешка над собой и… едва уловимая тревога. Словно он сам не до конца верил в то, что сказал, но уже не мог взять слова назад.
— Еще посмотрим, — ответила Рамина, не поворачивая головы. Её голос звучал ровно, но в нем сквозила настороженность. Она всё ещё смотрела на экран, однако взгляд был рассеянным, будто она видела не кино, а какието свои, невидимые остальным картины.
И вдруг зал словно замер. Бурные обсуждения, шуршание упаковок, тихие перешептывания — всё смолкло в один миг. Тишина опустилась тяжёлым покрывалом, настолько плотная, что стало слышно даже монотонное жужжание одинокой мухи гдето под потолком. Этот звук, такой обыденный и в то же время пронзительно отчётливый, лишь усиливал ощущение нереальности момента.
А потом вспышки. Ослепительные, резкие, словно минивзрывы света. Ктото из зрителей, узнав Дэвида, достал смартфон и начал снимать. За ним еще один, еще… В считанные секунды зал превратился в море мерцающих экранов и бликующих объективов. Камеры нацелились на них, словно стволы невидимых орудий, а Рамина невольно оказалась в эпицентре этого светового шквала.
— О нееет… — прошептал Дэвид, и в его голосе прозвучала горькая усмешка. Он инстинктивно попытался прикрыть лицо рукой, но было уже поздно. Вспышки продолжали слепить, оставляя на сетчатке яркие пятна.
Он уже представлял, как через пару часов в сети появятся сотни снимков: он в полутемном зале, с этой дурацкой ухмылкой на лице, и Рамина — растерянная, с глазами, полными невысказанных вопросов. Заголовки будут кричащими: «Скандальный роман? Дэвид делает предложение в кинотеатре!», «Тайная возлюбленная: кто она?», «Неожиданное признание: что скрывается за улыбкой Дэвида?».
Рамина замерла, словно окаменев. Она чувствовала, как жар приливает к щекам, как сжимаются пальцы, впиваясь в подлокотники. В голове метались мысли: «Почему именно сейчас? Почему именно здесь?
». Она бросила короткий взгляд на Дэвида — его лицо, только что полное дерзкой уверенности, теперь выражало смесь досады и беспомощности.
А на экране тем временем продолжался фильм —
чьято вымышленная драма, которая вдруг стала лишь фоном для их собственной, куда более запутанной истории.