Глава 19⚡
«Ложь — это долг, который рано или поздно придется вернуть. А правда — свобода, за которую надо заплатить смелостью»
Рамина Эдиева
Забегаю в подъезд и оказываюсь у нужной квартиры. Хлопаю дверью и останавливаюсь на пороге, пытаясь справиться с отдышкой. Внутри тишина, а перед глазами ужас. Звук папарацций до сих пор звенит в ушах, а белый блеск вспышки мерцает в глазах.
Ну, что ж, это моя первая и самая лучшая встреча с подругой! Буду помнить этот день всю жизнь!
Моя репутация и так весит на волоске, а теперь еще и это. Не думаю, что кто-то станет молчать об этой ситуации, и завтра вся школа будет обсуждать, то, как Дэвид «сделал мне предложение».
Ну, вот кто его тянул за язык? Сам тонет и меня с собой тянет!
— Рамина, это ты? — выглядывает мама из-за двери, и я молюсь, чтобы она ничего не заподозрила — Я же сказала звонить чуть ли не каждые пять минут, а ты мало того, что не звонила, так еще и трубки не брала! Почему ты так поздно?
И что мне придумать?
Я же не скажу, что попала под прицел камер, так еще и то, что там оказался Дэвид. И мы стали главной сплетней. Не скажу, что он предложил довести нас, а затем я вышла там, где и Аня, соврав, что живу здесь. Все для того, чтобы не оставаться с ним наедине, а затем топала на другой конец района. Аня, конечно, не поверила в мои басни и предложила провести меня. Но я как самая заботливая подруга сообщила, что мне не далеко.
Да, я славно облажалась. Лучше воспользовалась бы ее помощью.
— Я не знаю что ответить… — измождено выдаю, окончательно потеряв надежду хоть как-то оправдаться.
— А я хочу услышать объяснения.
Я скинула сапоги и дубленку и направилась на кухню. Место переговоров и важных решений. Мама не проронив ни единого слова, включила чайник, и тот мигом загудел. Атмосфера стала гнетущей. За окном опускалась тьма.
Уже наступил вечерний намаз, после которого запрещено выходить на улицу одной. В это время дьяволы выползают из своих нор, начинают строить козни и творить нечестие на земле. В прочем, как и утром, но уже с большим размахом.
— Можно я завтра не пойду в школу? — слетело с языка, и мама вмиг прищурила свои светло-карие глаза, пронизывая меня изучающим взглядом, словно сканером.
— Я так и знала, ты что-то натворила — она стала наливать чай, перебивая дух и закатывая рукава, готовясь к серьезному разговору.
— Не я… Мы ведь пошли с Аней в кино
Да и не стала бы. Будет банально, если я скажу, что врать это плохо. Я смотрю на это под другим углом.
Ложь — это своего рода долг.
Каждое вранье создает ожидания и тебе приходиться придерживаться этой иллюзии, чтобы не попасться. Хотя мы все прекрасно знаем, что рано или поздно все узнают правду. Получается это лишь временный каркас, который добавляет груз на наши и без того загруженные плечи.
В то же время сказать правду на месте. Ну да вляпался, но что уж тут поделаешь. Придется отгребать по полной, но зато, какое же чувство легкости и смелости на душе. На самом же деле говорить правду — это смелость, скрывать ее — трусость.
— Умничка, — неожиданно искренне выдает мама, хотя я уже подготовилась к скандалу — Я рада, что ты сказала правду. Хорошо, можешь завтра не идти в школу. В этой ситуации ты абсолютно не виновата и даже если была бы, то я все равно подержала бы тебя на людях и лишь, потом сказала бы, что думаю на самом деле.
Я выдохнула.
Надо же!
Это в наших отношениях нравилось мне больше всего. Мама всегда становилась на мою защиту, чтобы не случилось. Она не ругала меня при людях и никогда не унижала. А я в свою очередь была ей за это очень благодарна.
***
Тридцать минут до этого
Дэвид Золотов
— Аня, тебя, где высадить? — небрежно, еле скрывая неприязнь, бурчу под нос, смотря на Адама, которому мой тон жутко не понравился.
Кручу руль одной рукой, ибо сил абсолютно нет и вообще с чего это я их подвожу? Окей, хрустальную шкатулку я бы подвез, но если бы не было этих хвостов, то она не согласилась бы. Поэтому, если так посмотреть у всего есть плюсы.
Че то больно позитивным я стал. Хотя по факту радоваться тут не чему. Завтра начнется полный хаос и вероятно меня закидают тапками, если конечно уже сейчас отцу обо всем не доложили.
— Вон за тем углом — указывает пальцем Аня, и я морщусь от задрипанного двора.
Старая многоэтажка, шаткие вагончики, переполненный мусорный бак, вокруг которого валялись не поместившиеся мешки. Представляю сколько там вони и на всякий случай проверяю, не открыто ли окно.
Ну, и конечно я не могу промолчать и выдаю колкую шутку:
— Вот значит, откуда выходят феминистки. Вы такие злые, потому что нормальной жизни не видели.
— Дэвид — цедит сумасшедшая и я ухмыляюсь, видя как она злиться.
Так она нравилась мне даже больше. Это добавляло ее образу некой харизмы. Это первое слово, которое она выдала за эти минуты. Совсем ушла в мысли.
Сейчас я понимал ее, как никогда.
Я снова поставил ее в неловкое положение, как же ужасно это осознание. Вместо того, чтобы оберегать ее от неприятностей, я сам создаю их, а затем кидаю в бурлящий котел. Главное, что в нем мы варимся в месте. Для меня это уже достижение, не оставил ее на верную смерть…
Благородно Дэвид, очень благородно!
Раздается телефонный звонок. Хрустальная шкатулка поднимает трубку и робко прислоняет к уху.
— Ало. Да, мамуль все в порядке, я уже иду, через минут десять буду… — ее голос непривычно мягок и на этой фразе обрывается, словно вслед послышались еще какие-то вопросы, но как ответить она не знала.
Вероятно у них хорошие отношения. Непривычно слышать подобную форму слова мама, как «мамуля». Я свою так называл лет в пять. Ну ладно, она девчонка, а я взрослый парень. Но даже при всем при этом мне на мгновение захотелось ощутить, каково это… Быть в хороших отношениях с родителями.
Звонок обрывается, и она прячет телефон в карман. Подходящий момент, чтобы узнать, где она живет.
— Сумасшедшая, а тебя где высадить?
— Рамина. Меня зовут Рамина! — кажется ее терпение на пределе, но и ладно, она ведь не убьет меня? Ну, разве что взглядом.
— Смирись, красавица, я уже не смогу называть тебя по имени.
Останавливаюсь, и Аня выходит, прихватив сумочку, и уже было хотело попрощаться с подругой, но сумасшедшая стала выходить вслед за ней.
— Ты куда? Обиделась что ли? — оборачиваюсь назад, держа руку на руле.
— Я тоже живу в этом районе.
— Ладно… — бормочу, хотя явно не верю ей.
Если это так, то почему Аня так удивилась? Ну, а что я сделаю? Скажу, что она врет, и силой затолкаю в машину? Чтобы довести сам не знаю куда? Аня прощается с Адамом, а он в свою очередь улыбается и шепчет:
— Как дойдешь, напишешь.
— Апачки, вы что это встречаетесь?
— А тебето что?
— Адам, я ведь в этом подъезде живу, я через минуту дойду, — перебивает мои мысли Аня, и я остаюсь в тени их милой беседы.
Аж тошно!
Какойто я слишком злой. Может, потому, что хрустальная шкатулка совсем на меня не смотрит и всячески отправляет меня во френдзону? Ну, еще бы! Меня еще никто так не игнорил. Я — да, но меня! Ладно, скажу честно: меня это подкупает.
— Все равно напиши, — выдает кудрявый и поправляет свою шевелюру. Волосы у него густые, непослушные — пальцы скользят по прядям, будто пытаются укротить вихрь.
— Хорошо, — она расплывается в улыбке, и я уже не узнаю ту злючку из шестого класса. Теперь перед ней — мягкий свет фонаря, и в этом свете ее лицо кажется почти незнакомым: нет прежней колючести, только теплая, чуть растерянная улыбка.
Она отслоняется от двери — медленным, почти ритуальным движением — и, смотря мне прямо в глаза, сумасшедшая хлопает дверью. Удар такой, что дребезжат стекла, а в подъезде раздается гулкое эхо. Я машинально отшатываюсь, потом решаюсь открыть окно.
В лицо бьет прохладный ночной воздух. В нем — сложный букет запахов: сырая земля после недавнего дождя, отдаленная гарь (наверное, гдето жгли листву), едва уловимая сладость увядающих осенних цветов и металлический привкус городских улиц. Гдето вдали лает собака, а из приоткрытого окна на первом этаже доносится приглушенный звук телевизора — неразборчивые голоса, фоновый шум чужой жизни.
— Ломай, ломай, мы же миллионеры, — возмущенно бормочу, вдыхая ночной сумрак.
— Я тоже так подумала. Уж это ты переживёшь, — отвечает она. В её глазах мерцает не просто грусть — там целая буря: отчаяние, усталость, но и упрямая решимость. Взгляд скользит кудато вдаль, за пределы этого двора, будто она видит то, чего не вижу я.
Она старается держаться стойко, не показывать чувств, считая это слабостью. Плечи выпрямлены, подбородок приподнят, но в сжатых кулаках читается напряжение: пальцы впиваются в ладони, оставляя бледные полумесяцы на коже.
Вокруг — ночной город, живущий своей тихой жизнью. Фонари бросают на землю неровные желтые круги, в которых танцуют мельчайшие капли — то ли остатки дождя, то ли роса. Тени от деревьев извиваются, как живые, создавая причудливую игру света и мрака. Ветер шелестит листвой, несет обрывки звуков: скрип старой скамейки, далёкий гул машин, приглушенные голоса из открытых окон.
Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку, словно они могут дать ответ на невысказанный вопрос. В этой ночной симфонии — каждый инструмент деталь моего внутреннего хаоса.
— Слушай, — мой голос смягчается, становится тише, почти шепотом, — я чтонибудь придумаю. Сделаю так, чтобы это видео не попало в сеть.
— Поверь, если оно попадет в руки к твоей ненаглядной Лали, то она сделает все, чтобы о нем услышал весь Питер, — отрезает она. В тоне — ледяная уверенность, а в глазах — отблеск уличных фонарей, превращающий их в два холодных озера.
Я не стал возражать. Знаю: это абсолютная правда. Но я понимал, что в этот раз не дам ей такой возможности.
Ее коричневый хиджаб развивается на ветру, словно флаг непокорности, а силуэт тает в сумеречной дымке. Уезжаю, пытаясь избавиться от последней ноши, но мысли все равно возвращаются к ней — как навязчивый мотив, который не вытравить из головы.
Ночь дышит прохладой, пахнет влажным бетоном, далекими огнями и чемто неуловимо горьким — как невысказанные слова, застрявшие в горле. Гдето за спиной остается этот двор — с его тенями, шепотами и невысказанными чувствами. А впереди — только дорога, темная и молчаливая, как тайна, которую я пока не готов раскрыть.
И гдето там, за поворотом, Дэвид за рулем — молчаливый свидетель этой ночи, несущий нас вперед, сквозь тьму и неопределенность.
— Слушай, — мой голос смягчается — Я что-нибудь придумаю, сделаю так чтобы это видео, не попало в сеть.
— Поверь если оно попадет в руки к твоей ненаглядной Лали, то она сделает все, чтобы о нем услышал весь Питер.
Я не стал возражать, ведь знал, что это абсолютная правда. Но я понимал, что в этот раз не дам ей такой возможности. Коричневый хиджаб развивался на ветру и ее ускользающий силуэт. Уезжаю, пытаясь избавиться от последней ноши.
— Чернышев, тебя куда? — голос не такой грубый.
— Слышь, хорош лезть не в свое дело и если еще раз будешь говорить в таком тоне с Аней, то вмажу на месте и даже не посмотрю кто рядом. На этот раз я промолчал, чтобы твоя репутация перед Раминой окончательно не потерпела крах, но в следующий раз такого не будет. А потом, что ты творишь? Вот объясни, какой дебил, таким образом, будет в любви признаваться. «Я возьму тебя замуж» — нарочно коверкает мои слова. — А ты откуда услышал? — срывается с моих губ, и я невольно сжимаю кулаки, чувствуя, как под кожей пульсирует раздражение.
— Да ты так тихо говорил, что я уверен — и на первом ряду было слышно, — отвечает он с ленивой усмешкой, откинувшись на сиденье. В его тоне — смесь насмешки и превосходства, будто он только что выиграл невидимый поединок.
— Как будто я знал, что ктото будет снимать! — кипячусь, с силой ударяя по рулю. Пластик хрустит под ладонью, а в груди разрастается горячий клубок досады. В зеркале заднего вида мелькает мое отражение: брови сдвинуты, губы сжаты — сам себе кажусь взведенной пружиной.
— Тормози, я с тобой умирать не собираюсь, — бросает он, поднимая ладони в жесте капитуляции. Но в глазах — ни капли раскаяния, лишь искра злорадного веселья.
— Может, ты уже скажешь, где живешь? — пытаюсь сгладить тон, но голос все равно звучит резче, чем хотелось бы.
— На следующей улице, — коротко бросает он, отвернувшись к окну. Профиль четкий, словно вырезанный из тени: прямой нос, упрямый подбородок, взгляд, скользящий по мелькающим фонарным столбам.
— Ты че, специально этот район выбрал? — не удерживаюсь от колкости. Слова вырываются раньше, чем успеваю их обдумать.
— Вот опять. Какое тебе вообще дело! — резко поворачивается, и в его взгляде — холодная сталь. Губы кривятся в усмешке, но в уголках глаз проступает усталость, будто этот разговор ему давно наскучил.
Высаживаю этого наглеца у обшарпанного подъезда пятиэтажки. Дверь хлопает, и он шагает прочь, засунув руки в карманы, плечи напряжены, походка нарочито расслабленная — словно хочет показать, что ему все нипочем. Наблюдаю, как он сворачивает за угол, и только тогда медленно отъезжаю.
Возвращаюсь по тому же маршруту, глаза сами ищут ее фигуру. И вот — вижу. Сумасшедшая идет в противоположную сторону, голова опущена. Шаги тяжелые, будто каждый приходится вырывать из асфальта. Ветер треплет ее платок, поднимает края, но она не замечает — погружена в свои мысли.
Так и знал.
Слежу за ней издалека, прячась за деревьями и углами домов. Фонари бросают на землю неровные желтые круги, в которых танцуют мельчайшие капли — остатки недавнего дождя. Тени от ветвей извиваются на асфальте, словно живые, создавая причудливую мозаику света и мрака. Гдето вдали лает собака, а из приоткрытого окна на первом этаже доносится приглушенный звук телевизора — неразборчивые голоса, фоновый шум чужой жизни.
Она не спешит, но и не медлит — движется с какойто внутренней решимостью, будто знает, что за ней наблюдают. Время от времени поправляет сумку на плече, проводит рукой по волосам, словно отгоняя навязчивые мысли.
Я держу дистанцию: двадцать метров, пятнадцать, десять. Она заходит в подъезд старого дома — дверь скрипит. Останавливаюсь в тени раскидистого клена, жду. Ветер холодит шею, проникает под воротник, но я не замечаю — все внимание приковано к окнам.
Минуты тянутся, как резина. В кармане вибрирует телефон, но я даже не смотрю на экран. Наконец — в одной из квартир на втором этаже загорается свет. Желтый прямоугольник в серой массе стен. Занавески не задернуты, и на мгновение вижу ее силуэт: она снимает куртку, бросает ее на стул, проходит вглубь комнаты.
Теперь знаю, где она живет.
Думаю, эта информация мне пригодится. В голове уже крутятся варианты — случайная встреча у подъезда, «неожиданная» встреча в магазине. Но пока просто стою, вдыхая ночной воздух, пропитанный запахом сырых листьев и далеких огней, и чувствую, как внутри разгорается странное, почти азартное предвкушение.
Даже, несмотря на то, что я знал, дома уже кипит скандал, а сообщение на телефоне от мамы...
