Глава 10
Решение ехать на Олимпиаду я приняла ночью.
Без истерик.
Без громких слов.
Просто встала, посмотрела в зеркало и сказала себе вслух:
— Я поеду.
Мама долго молчала, когда я сказала ей об этом утром.
Потом тяжело выдохнула.
— Ты понимаешь, чем рискуешь?
— Понимаю, — кивнула я. — Но если я не выйду на лёд сейчас, я не прощу себе никогда.
Она посмотрела на мою ногу, на бинты, на ледяной компресс.
— Это будет больно.
— Олимпиада не бывает без боли.
---
Мы прилетели за несколько дней до старта.
Деревня спортсменов гудела жизнью: флаги, формы, языки со всего мира, камеры повсюду.
Я шла по коридорам, улыбалась, здоровалась — и каждый шаг отзывался тянущей болью в ноге.
Но я держалась.
Лёд был холодным.
Жёстким.
Настоящим.
Первый прокат — осторожный.
Тренер смотрела пристально, но не останавливала.
— Ты сможешь, — сказала она тихо. — Но только если будешь слушать тело.
Я кивнула.
Хотя знала — в день старта я буду слушать только музыку.
---
Ислам не писал.
Не звонил.
Не появлялся.
После того разговора он исчез — будто его никогда и не было рядом.
Ни одного следа.
Иногда мне казалось, что всё это — выдумка: Америка, бой, балкон, его голос.
Но фингал под его глазом я помнила слишком отчётливо, чтобы сомневаться.
---
За день до выступления нас вывели на пресс-подход.
Вопросы были ожидаемыми: форма, соперницы, состояние.
И вдруг:
— Лейла, — журналист наклонился ближе, — вы поехали на Олимпиаду после сложного периода. Говорят, что на вас сильно повлияли события, связанные с бойцом Исламом Махачевым. Это правда?
Я на секунду задержала дыхание.
— Я здесь как спортсменка, — спокойно сказала я. — Всё остальное не имеет отношения к льду.
— Вы общаетесь с ним сейчас? Он поддерживает вас?
В зале повисла тишина.
— Нет, — ответила я честно. — Мы не общаемся.
— Он исчез из вашей жизни?
Слишком прямой вопрос.
Я посмотрела прямо в камеру.
— Люди иногда исчезают не потому, что им всё равно. А потому что так правильно.
Никто не задал больше вопросов.
---
Вечером, в номере, я сидела на кровати, стягивая бинты. Нога ныла так, что хотелось кричать.
Я закрыла глаза и представила лёд.
Музыку.
Момент, когда всё остальное перестаёт существовать.
И только одна мысль скользнула тихо, почти незаметно:
«Если ты смотришь — просто знай. Я выхожу.»
Завтра я выйду на лёд.
С травмой.
С болью.
С тишиной там, где раньше был он.
ТОТ ЖЕ ДЕНЬ
Ислам
Телевизор работал фоном. Новости шли вперемешку: спорт, политика, снова спорт.
Ислам сидел на краю кровати в гостиничном номере, перематывая бинт на кисти. Усман был рядом — листал телефон, иногда хмыкал.
— Стой, — вдруг сказал Усман. — Верни.
Ислам поднял взгляд.
На экране — знакомое лицо.
Лейла.
Камера приблизилась, звук стал чётче.
> «...несмотря на травму, фигуристка Лейла Абдулаева всё же вышла на олимпийский лёд...»
Ислам замер. Руки остановились.
Она стояла перед журналистами — собранная, спокойная, с той самой прямой спиной, которую он запомнил. Только глаза были другими. Уставшими. Взрослыми.
— Чёрт... — тихо выдохнул Усман. — Она поехала.
Журналист задал вопрос, и Ислам невольно наклонился ближе к экрану.
— Лейла, многие связывают ваше решение выйти на Олимпиаду с событиями осени и с бойцом Исламом Махачевым. Вы можете это прокомментировать?
На долю секунды она замолчала.
Эта пауза ударила сильнее любого ответа.
— Я здесь ради спорта, — сказала она ровно. — Всё остальное остаётся за кадром.
— Вы общаетесь с ним сейчас?
Ислам сжал челюсть.
— Нет, — ответила она. — Мы не общаемся.
Экран мигнул. Сюжет закончился.
В комнате стало слишком тихо.
— Ты знал? — спросил Усман, не глядя на него.
— Нет, — глухо ответил Ислам. — Если бы знал — не молчал бы.
Он встал, подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью, а у него внутри всё медленно, но неумолимо сжималось.
— Она вышла с травмой, — сказал Усман. — Это безумие.
— Это Олимпиада, — ответил Ислам. — Для неё это всё.
Он провёл рукой по лицу, резко, будто хотел стереть усталость.
— Она сказала, что мы не общаемся, — продолжил Усман. — И сказала это... спокойно.
Ислам усмехнулся, но в этом не было ни капли юмора.
— Потому что она сильная. Даже когда ей больно.
Он снова посмотрел на экран, хотя сюжет уже давно сменился.
— Я исчез, — тихо сказал он. — Думал, так будет правильно.
— А теперь? — спросил Усман.
Ислам молчал долго. Потом ответил честно:
— Теперь я не уверен.
В его голове снова всплыл лёд. Музыка. Её выход.
И одна мысль, от которой уже нельзя было отвернуться:
«Она вышла одна.
А я не имел права оставлять её одну.»