глава 9
— Что? — одними губами, словно голос и правда пропал после истерики. После того, как Маша решила, что может так просто вновь ворваться в жизнь Светы, пробить еë броню и перевернуть их мир с ног на голову.
Именно так себя чувствует светловолосая, цепляясь пальцами за кухонный гарнитур, готовая упасть в осколки от сильного головокружения из-за непонимания. «Это шутка? Или она всë-таки сдержада свою клятву?», — каждый новый вопрос в голове противоречит предыдущему. Здраво мыслить при таких обстоятельствах не получается. Особенно когда становится муторно от стука собственного сердца, заложившего уши.
— Я люблю тебя, Свет. Я не могла не сдержать наши клятвы. Ты самое дорогое, что было в моей жизни. Я знаю, что ты меня, скорее всего, ненавидишь. И ты права, ведь я поступила как последняя сволочь, изменив тебе. Я хочу разорвать этот круг, по которому мы ходим с тобой друг за другом и, наоборот, отстраняемся всë дальше, — судорожно выдыхает, слабо улыбаясь сквозь слëзы. — Я хочу быть с тобой, Светозаврик. Я ошиблась по-крупному, это мой самый ужасный промах за всю жизнь. Я корю себя за то, что не выдержала тишины между нами. Прости, если сможешь. Пожалуйста, дай мне шанс, я обязательно…
— Маш, встань, — перебивает сиплым голосом, наконец сумев опустить свой взгляд на разбитую девушку, всë еще сидящую на осколках.
— Мне тут самое место, Свет, ты же знаешь это, — упрямится русоволосая, решив топить себя до конца.
— Тебе же больно, встань, прошу, — Токарова не хочет, чтобы Маше было больно.
Она никогда этого не хотела, даже когда была на эмоциях, в глубине души девушка желала ей только счастья, хоть это только бы усилило собственные страдания. Плевать, сейчас всë кажется таким мелким и неважным, словно и не было этих пяти лет. Ничего не было. Лишь нескончаемая любовь, держащаяся на одной красной нити, связывающей Москву и Армавир.
— Тебе больнее, — выдыхает, жмурясь от солëных потоков, несущихся по щекам, застеливших глаза, отчего всë видно туманно.
— Уже нет, Маш. Сейчас мне больно смотреть на тебя такую, — Света опускается в те же осколки, что и русоволосая. Она разделяет как физическую боль в коленях, так и сердечную от спутанного облегчения. — Я тебя люблю и никогда не стала бы ненавидеть, — выдыхает девушка, устремив свой взор в такие родные хвойные леса, дождливые в данный момент.
— Правда? — с детской наивностью и звонкостью.
Когда Света молчаливо кивает, не в силах сказать что-либо ещё, ведь иначе вырвался бы всхлип, то Маша расцветает в широкой улыбке, плача уже от счастья.
— Я тебя очень сильно люблю. Наверное, даже с нашей первой встречи в детстве, хоть и не могла тогда осознать это, — искренне признаëтся, открывая душу и сердце настежь.
Непроизвольно их лица приближаются друг к другу, сокращая тем самым расстояние.
— А как же Саша? — шепчет в губы напротив Света, утопая в глазах, наполненных долгожданной любовью.
— Я поговрю с ней, — обещает Маша, наклоняясь совсем близко, оставляя считанные сантиметры. Сбитое дыхание жжëт разгорячëнные щëки.
— Вовремя ты, конечно. У меня завтра вечером поезд, — тихо объявляет коротковолосая.
— Я поеду с тобой, — Романова проводит языком по своим пересохшим от долгих рыданий губам.
Это действует как спусковой крючок для Светы. Она обхватывает своими вечно холодными пальцами любимое лицо напротив, притягивая девушку в поцелуй. Нежный и в то же время напористый от долгого голода по друг другу. Руки Маши обхватывают талию Светы, прижимая еë ещë ближе. Жар чувствуется даже через свитер.
Девушки не обращают внимания на осколки под ними, царапающие колени . Есть лишь бесконечное желание, нужда быть как можно ближе, слиться воедино. Света прогибается, касаясь своим телом чужого. Правильней было бы сказать самого родного.
Романова отстраняется с характерным причмокиванием лишь для того, чтобы подняться и утянуть за собой коротковолосую, чьи зацелованные губы сливаются с пунцовыми щеками. Вновь их губы встречаются в лёгком покусовании и бешенном темпе.
Маша разворачивает их так, что она вслепую наступает на Свету, заставляя пятиться к выходу из кухни. Коротковолосая упирается спиной в стену, но даже не шипит от неожиданности. Лишь блуждает пальцами по лицу Маши, зарываясь в густые волосы, углубляет поцелуй.
Русоволосая ставит руку около головы Токаровой, другой зарывается под свитер, касаясь разгорячëнной кожи. Тело дрожит от возбуждения и быстрого развития событий этого дня. Но всë это неважно. Неважно. На передний план выходит лишь животное желание получить разрядку. И Маша это чувствует.
Она, не отстраняясь ни на долю секунды, обхватывает Свету под коленками, поднимая. Девушка охает от неожиданности, но не противится. Лишь вновь тянется за поцелуем, пока Романова старательно несëт коротковолосую в гостиную. Благо,эта комната находится рядом с кухней.
Она отстраняется, но лица их находятся совсем близко, словно это проверка, через сколько девушки сорвутся. Но никто ни о чëм не думает, лишь утопают в глазах друг друга, пока Маша аккуратно, словно боясь навредить или напугать, опускает Свету на диван.
Светловолосая, совсем неопытная, ведь осталась до конца верной Романовой, смущëнно, но быстро стягивает водолазку девушки, оставляя еë в стороне. Несмотря на прохладу в комнате, в их общем мире сейчас жарко, как в преисподне ада. Вокруг них пляшут черти, радуясь тому, что этот момент настал, разгорячая пару только сильнее.
Маша не отстаëт и оставляет коротковолос лишь в чëрном топике, контрастирующем со светлыми волосами и белоснежной кожей. Но и его с помощью Светы они отбрасывают к свитеру и водолазке. Русоволосая сминает мягкую грудь, задевая сосок, но совсем не собирается отрываться от податливых губ. Рука Токаровой очерчивает кончиками пальцев ключицы и шею девушки, нависшей над ней.
Коротковолосую трясëт в предвкушении и бешенном желании. Возбуждение вот-вот достигнет пика, если Маша что-то не предпримет. А она это понимает без слов, отстраняясь.
Губы переключаются на шею, оставляя там яркие отметины, отчего Света широко распахивает глаза и приоткрывает рот, шумно втягивая воздух.
Маша ведëт дорожку поцелуев ниже, очерчивая языком сосок, пока другую грудь всë еще сжимает. Но руки вслед за губами спускаются всë ниже и ниже, гладя по рëбрам, талии и краю джинс. Романова целует плоский живот, который от тяжëлого дыхания и возбуждения стал впалым. Параллельно с этим растëгивает узкие брюки, начиная с силой стягивать их, ведь они полностью соприкасаются с белой кожей.
Когда это наконец-то удаëтся, джинсы просто опускаются на пол, а вслед за ними и бельë, которое Света помогла снять, приподнявшись на локтях. Токарова сгибает ноги в коленях для удобства, кусая собственные губы в тянущем нетерпении, сгустившемся внизу живота. Нет страха, ведь она доверяет Маше от и до, готова отдаться ей полностью, без остатка.
И когда русоволосая спрашивает, обжигая своим дыханием бëдра девушки:
— Ты правда хочешь этого?
Света тут же молчаливо кивает, не задумываясь ни на секунду. И тогда Маша опускает обеих в кипяток.
Языком раздвигает губы. Те, что внизу. Очерчивает клитор, словно изучая, пробуя на вкус, плавно наращивая темп. Но Свете этого мало. Слишком медленно. А сладкий тянущий узел становится только ощутимее. Маша продолжает свои издëвки, пока светловолосая теряется во времени, пространстве, себе, чувствуя горячие проделки девушки на себе и еë руки, держащие коротковолосую за щиколотки, дабы в порыве страсти она ненароком не ударила Романову.
— Даже подумать не… могла, что ты… актив, — прерываясь из-за тяжëлого дыхания.
— Разве активы лижут? — усмехается Маша, отстраняясь.
Улыбается, облизывая свои губы от сока Светы, глядит игриво, пока Токарова невинно хлопает ресницами.
Русоволосую ещё сильнее заводит осознание того, что перед ней Света. Первая и единственная любовь, податливая на любые ласки, словно кошка. Оголëнная, открывшая в первую очередь не тело, а душу, сердце. И она полностью Машина, доверив ей себя уже очень давно.
И Романова старается подтвердить взаимную любовь, признательность, то, что она ценит девушку.
— Активы делают так, — наконец говорит она, ухмыляясь.
Вновь опускается к клитору, очерчивая бешенные круги языком. Но когда Света ощущает в себе палец, который Маша иногда бесщадно прокручивает, коротковолосая чувствует, как она сгорает до тла.
Девушка выгибается, сжимает рукой простынь и пальцы на ногах, выдыхая протяжный стон. Всë тело крупно трясëт, словно Света вот-вот сорвëтся с каната, по которому шла последние полчаса. Ноги сами по себе сводятся вместе, придавливая лицо Маши. Она аккуратно выбирается из «наушников», ложась рядом.
Вокруг витает мускусный аромат секса, смешанный с духотой, постепенно ускользающей вслед за жаром. Остаëтся лишь прохлада комнаты и наконец-то слившиеся воедино израненные сердца, начавшие излечать друг друга.
Маша накрывает обеих одеялом. Их тела соприкасаются из-за узкого неразложенного дивана, но так им только лучше. Чувствовать друг друга близко-близко, когда совсем недавно между ними были километры и города.
Света с глупой улыбкой рассматривает Романову, ведь такой возможности не было уже пять лет. Такие же густые волосы, подстриженные под каре. Такие же губы мантиком, маленький нос, и по-детски распахнутые зелëные глаза. Взгляд опускается немного ниже, заострив своë внимание на красных английских буквах прямо на шее, которые до этого Света не замечала. «Wrong»такая татуировка на самом деле есть у Маши.
— Что это означает? — девушка кончиками пальцев очерчивает контур татуировки, поглядывая на лицо вздознувшей Маши.
— Неважно. Уже неважно, — хрипло шепчет русоволосая.
— Маш, если я сейчас загуглю, то смысл исковеркается, — предупреждает Токарова, настаивая на том, чтобы Романова поведала историю рисунка.
— Переводится как "неправильная", — Света затаивает дыхание, вспоминая о том времени, когда Маша казалась ей неправильной, как и свои чувства к ней. Девушку передëргивает. Заметив это, Романова спешит успокоить: — Это был один из психов в первый год после моего уезда, ничего серьёзного.
Света верит лишь наполовину, но не продолжает давить. Лишь молчаливо кивает, прижимаясь к Маше, крепко обнимает еë. Это то, чего обе так ждали. Покой и нежные руки друг на друге, которых до слëз и боли не хватало. Но теперь они вместе. Теперь навсегда.
***
— Кира, подожди! — слышится звонкий крик, в данный момент больше похожий на надоедливый писк.
Барменша оборачивается, видя перед собой ярковолосую, которая пребывает в полном недоумении. Это видно по еë испуганным глазам и активной жестикуляции, что блондинка не замечала раньше.
— Чего тебе? — смеряет безразличным взглядом, ведь этот человек вчера натворил немало. Всë настолько плохо, что Даша попросту пропала, не приехала на вызов, отчего пришлось ехать Милас, которая кое-как успела. Ещё пару минут и пришлось бы обнимать девушку торчка, успокаивая, ведь рядом бы лежал уже труп.
— Кир, я вчера пошла в клуб, помню только то, как зашла. Ты знаешь, что вчера было? — Диана глядит с надеждой, приоткрыв пухлые губы.
— С чего такой интерес? Когда употребляешь, то тебе свойственно не помнить некоторые вещи, — Медведева пожимает плечами, облокачиваясь о свой автомобиль. Фраза была произнесена не с целью уколоть. Это просто констатация всеми известного факта.
— Я не знаю. Мне очень неспокойно, — выдаëт длинноволосая, боясь показаться глупой, суеверной.
Но ещё больший страх возникает от неизвестности. Ведь обычно она помнит хоть что-то. Вчера переборщила после разговора со Светой. Сорвало крышу от всех последних событий, которые, по мнению девушки, никогда не должны были произойти. Ни встреча с Дашей, ни еë беготня за Адаменко, ни еë чувства спустя годы.
Кира шумно выдыхает.
— Ты серьёзно ничего не помнишь? — после кивка, Медведева вскидывает брови, поворачивая голову в сторону. — Ну, пиздец. Поехали, может всё-таки поможешь.
Диана застывает на месте. Кире есть что рассказать, от этого всë внутри сжимается. С чем она может вообще помочь? Что случилось? Что она натворила?
— Так ты едешь или как? — спрашивает, уже сидя в машине.
Длинноволосая отмирает, всë же садясь рядом с барменшой. Как только автомобиль двигается с места, блондинка начинает свой рассказ.
***
Даша вытирает кровь с губ тыльной стороны ладони, но от этого остаëтся полоса на щеке. Но ей на это всë равно. Пытается подняться, в итоге упав обратно.
— Малая, ну ëбанный рот, — бормочет Кира, подхватывая под локти, помогает встать.
Рука Поцелуевой каким-то образом оказывается на плече барменши. Наверное, снова подруга сделала так, чтобы девушка смогла удержаться на ногах.
— Отведи меня к Горе, — ослабленно, отчего приходится прислушиваться.
— У неё там сейчас клиент вроде, — говорит Кира, собираясь отвести Дашу в туалет.
— Кир, "энергетик". Мне нужен "энергетик", — изнутри после этих слов всё окончательно ломается, с треском исчезают все принципы, обещания самой себе.
— Тебе по голове что-ли ëбнули? Тем более к ней не пойдёшь, пока в чувства тебя не приведëм, — Медведева уже начинает разворачивать подругу в сторону, но сзади слышится.
— Чупа, ты ли это?
Даша оборачивается на своë прозвище, которым еë называет только Крис, которая иногда заходит в клуб поздороваться.
— Ебать, — глаза девушки округляются от увиденного. Видимо, Поцелуеву знатно отпинали.
— Штрэф, будь другом, отведи к Горе, — почти умоляет Даша, чувствуя, как теряет себя.
— Конечно, — дредастая уже собирается забрать подругу из рук барменши, но та противится.
— Туда ей сейчас надо в последнюю очередь.
— Девчушка взрослая уже, ей надо, значит отведу.
— Крис, она "энергетик" просит, ты угараешь? — Кира приближается так, чтобы Даша меньше слышала.
Штрэфонд хмурится, совсем не ожидав такого. Кивает.
— Ну пойдем, Чуп.
От шока хватка Медведевой ослабляется, что с лёгкостью позволяет дредастой перехватить Поцелуеву.
Даша ненароком задевает Диану, всë еще прижимающуюся к стене. Длинноволосая не в силах что-либо сделать, сказать. Лишь глядит в одну точку, куда совсем недавно блондинка выплюнула собственную кровь.
— Расскажешь потом? — спрашивает Крис, не желая давить на подругу.
Та кивает, прежде чем выбраться из придерживающих рук Штрэфонд, когда они оказываются на втором этаже.
— Спасибо, дальше сама.
Даша проходит в конец коридора и без стука заходит в кабинет Милас и Гороховой.Девушки округляют глаза, Аня подскакивает с места, подходит ближе, дабы рассмотреть увечья Поцелуевой, сейчас не похожей на саму себя.
— "Энергетик". Что угодно, только не внутренное, — ошарашивает блондинка настолько, что Ксюша поднимает брови до линии роста своих отросших, но всë ещё коротких волос.
— Ты с ума сошла, Дах? Присядь, успокойся, расскажи, что случилось, — картавая прекрасно знает принципы Даши, поэтому её реакция очевидна.
Что не скажешь о Милас, уже доставшей пакетик с маленькой дозой белого порошка и протянувшей его Поцелуевой.
— Ты сейчас угараешь? — Аня хочет выхватить наркотик из рук возлюбленной, но он уже находится в кармане благодарно кивающей подруги.
— Я еë знаю. Со своими принципами она раз-другой попробует и забудет, как страшный сон, — слышит Даша прежде чем захлопнуть дверь.
***
— Она уехала хуй знает куда, на звонки не отвечает, на вызов не приехала, — заканчивает Кира, замолкая, глядит по сторонам, медленно объезжая квартал за кварталом, совсем не понимая, куда блондинка могла деться.
Диана, которая из-за отходняков совсем не соображает, старается хоть что-то придумать. Хоть как-то осознать то, что она натворила. Целовалась с какой-то уголовницей, надавила Даше на больное, из-за неë Поцелуеву избили, из-за неë она употребила, из-за неë девушка пропала. Это всë из-за неë.
Адаменко кусает кожу на своих пальцах, глядит в окно со своей стороны, надеясь заметить чëрную кепку и светлый хвост, продетый через неë. Но на районе нет ни души.
Вдруг глаза округляются от случайной мысли появившейся в голове. Точно.
— Я знаю, где она может быть, — бесспорно, ярковолосая сильно сомневается. Но это единственное известное ей место, где Даша всë-таки могла оказаться.
— Ну давай, сделаем вид, что ты навигатор, — нервно усмехается Кира, уже совсем потерявшись в своих предположениях.
И Диана говорит куда ехать. Машина останавливается возле гаража. Того самого, где им было весело в две тысячи двенадцатом. Того самого, про который было страшно вспоминать после первого января две тысячи тринадцатого. Всего один день тогда многое изменил. Но только не любовь к блондинке, которая, как оказалось, никуда не исчезла. Диана только сейчас понимает, что вела себя как ребёнок. Один из виновников — наркотик, другой — обиды вовсе не на Дашу, а на обстоятельства, непозволившие быть девушкам вместе. Если бы не Лиза, если бы не исправительные работы… Сколько всего можно было бы изменить.
***
Даша просыпается от шума шин по снегу. Распахивает глаза, ведь именно тогда, пять лет назад, девушка сидела на этом самом диване перед трупом и свежей лужей крови, когда на улице приближался звук полицейской сирены.
Но сейчас его нет, как и мëртвой Лизы. Лишь застывшая кровь на бетонном полу, которую уже никогда не отмыть.
Становится дурно. И не только от накативших воспоминаний о самом ужасном дне. Отходняк от наркотиков. Становится мерзко от своей глупости, но нет сил в чëм-либо обвинять себя. Лишь ощущение тяжести в теле, словно Поцелуева стала очень мокрой ватой. Безжизненность, бессилие. И всë из-за одной ночи, которую Даша помнит лишь вспышками.
***
Спускается по другой лестнице, предназначенной для крайних ситуаций вроде пожара, полиции или конкурентов, пришедших устранить компанию. Но сейчас всë иначе. Есть лишь Даша с пакетиком смерти в кармане. Никогда бы она не подумала, что будет употреблять. Курить при любом удобном случае — безусловно, выпивать — можно редко и немного. Но никак не наркоманить.
— Похуй, — бормочет, выходя на мороз в одной толстовке. Она часто так делает. Сразу отключает телефон, не желая думать о последствиях. Сейчас она не будет трезвеницей, готовой помочь торчкам-передозникам. Сейчас она сама станет наркошой, а по другому поводу звонить ей никто не может, тем более в такое время.
Неопытно делает первую дорожку в жизни. И, как она думает, не посоеднюю, ведь все, кто пробовали на еë глазах, начинали делать это систематически всё чаще и чаще.
Порошок жжëт ноздри. Даша шмыгает носом, откидывая голову на сиденье. Жмурится, перед глазами образуются круги, как на воде, в которую бросили камень.
Дальше лишь мгновения. Тихий шум мотора и шин, несущихся по асфальту, потом по заснеженной дороге, куда редко кто заезжает. Резкий стук, подушки безопасности, которые уберегли тело от серьёзных травм. Кажется, Поцелуева даже не пристегнулась. К слову, она делает это только в центре, где иногда можно встретить полицейских. Потом скрип железной двери, мягкость дивана и ощущение того, что она попала в то время, когда всё было хорошо. Когда они вчетвером готовились к экзаменам, Света была готова после такого выпить, Даша подхватывала, а Маша всех обрывала.
Даша переворачивается на спину, дабы не смотреть на кровь и в надежде, что так станет легче. Тщетно.
Вновь скрип двери, как из воспоминания. Блондинка думает, что дело в наркотике, ещё, быть может, не закончившем своё действие. Мало-ли что ей дала Милас.
— Даш, наконец-то, — слишком реальный выдох до дрожи знакомого голоса, который Поцелуева узнает из всех. Вечно звонкий, мелодичный.
Даша слабо поворачивает голову, тут же жмурясь. Как Диана после всех употреблений осталась жива? Девушка готова умереть прямо здесь и сейчас. Нет, она точно больше не нарушит свой принцип.
Адаменко опускается рядом на пол. Блондинка думает, что она сидит на корточках. Но когда Даша приоткрывает глаза, то понимает, что та на коленях.
«Что за чертовщина?», — думает девушка, приподняв брови. Хочет вновь закрыть глаза, но интерес берёт вверх. Хотя, какой может быть интерес, когда Даша буквально не чувствует себя?
— Дашенька, прости меня, пожалуйста. Кира мне всë рассказала, я вчера такая ебанутая была… Точнее, я в последнее время такой была, когда так надменно и безразлично реагировала на тебя. Я не знаю, откуда во мне столько злости на тебя, ведь ты всегда старалась. Даже сейчас ты спасла меня от передоза и хотела уберечь от наркоты. Я благодарна тебе, Даш. Без тебя я бы не была собой. Без тебя я… — девушка приоткрывает рот, словно подбирая слова. Из глаз текут слëзы, смазывая и без того осыпавшуюся тушь. — Да я вообще не могу представить свою жизнь, себя без тебя. Ты дорога мне, Даш, прости. Пожалуйста, я умоляю тебя, прости. Я не контролировала себя, ты всегда страдала из-за меня. Лизы нет из-за моих психов, тебя вчера избила левая телка из-за меня, ты нюхала из-за меня. Такое непростительно, знаю! Знаю… — Диана всхлипывает, судорожно выдыхая, пока Даша пытается всë хоть как-то упорядочить в своей голове, ведь холодный разум и рассудительность словно ушли в отпуск после ночного приключения. — Дашенька, миленькая, я люблю тебя. Прошу, давай попробуем начать всë сначала. Сделаем вид, что не было этих пяти лет. Я хочу быть с тобой каждый день и вечер, утро и ночь, Даш… — Диана поджимает губы, жмурится от туши и слëз, жгущих глаза. Но искренность сейчас важнее чем невозможность чётко видеть что-либо.
— Зай, встань с колен.
«Зай» вырывается машинально, ведь когда нет сил что-либо придумывать, контролировать себя, человек говорит правду. И от такой правды внутри ярковолосой всë внутри сижимается. Она закусывает губу, отрицательно качая головой.
— Нет, Даш, я не встану, пока ты не ответишь мне. Только честно, пожалуйста, хватит щадить меня, я слишком много дерьма тебе сделала, чтобы жалеть, — противиться, вытирая резким движением тыльной стороны ладони слëзы с челюсти, подбородка.
— Диан, сядь рядом, у меня нет сил что-то придумывать и постоянно смотреть на тебя сверху вниз.
Немного подумав, девушка всë же усаживается на край дивана. Даша берëт Диану за руку, слабо сжимая.
— Давай поговорим о твоей зависимости? — Поцелуева понимает, что все психи ярковолосой в еë сторону в основном из-за наркоты, но семя обиды всë же посилилось внутри, хоть она и старательно игнорирует его. После неуверенного, но быстрого кивка, Даша продолжает:— Я тебя очень люблю и не хочу тебя терять. Я хочу чтобы ты была настоящей, но это не получается, когда ты употребляешь. Пожалуйста, брось. Это всë, что мне нужно.
— Я завяжу. Обязательно завяжу. Ради тебя, нас. Ведь я не хочу, чтобы повторилась вчерашняя ситуация, — искренне обещает Диана, внутренне настроившись удалить номера всех дилеров — так проще.
— А я просто хочу, чтобы ты была жива. Только и всего, — девушка большим пальцем гладит ладонь Адаменко, отдавая ей свою веру в этого человека и остатки сил. — Но если ты разлюбишь меня, то, умоляю, скажи сразу об этом. Ничего не скрывай, пожалуйста.
— Я тебя никогда не разлюблю. Даш, понимаешь? Ни-ког-да.