Тень зверя

Лес, вторник, 03:20

Тихо спал лес. Здесь было хорошо, дышалось легче. Здесь Мэтт чувствовал себя свободным. В отличие от хоккея, природа скучных правил не имела, а те, что были, вполне его устраивали. Он запрокинул голову. Тени еловых лап вспарывали небо. Облака, подгоняемые ветром, до последней капли впитавшие в себя черноту ночи, быстро летели мимо рваными клочками.

Двигаться приходилось бесшумно и это давалось не без труда. Казалось, Мэтт и сердце должен был успокоить — оно слушалось, притаившись за заслонкой из ребер. Тысячи льдистых игл кололи руки.

Он оставил петлю где-то здесь. Ее открытая пасть дожидалась в кустах добычу. Шаг ближе и цап! Она схватит тебя за горло. Пальцы еще помнили холод стальной проволоки: тонкая как нить, но острая как лезвие бритвы, она плотно входила в кожу. Мэтт испробовал на себе. Наматывал чуть ниже локтя и затягивал, чтобы почувствовать, каково это. Прикольно. Даже немного бодрило.

Очки ночного видения позволили ему заметить зверька заранее. Попался! Но сидел смирно, напряженно хлопая глазами. На дорожке, из-под белой посыпки которой кое-где пробивалась прошлогодняя трава, его следы шли прямо поверх человеческих.

За спиной бахнул выстрел и гулом отдался в ушах. Заяц испуганно трепыхнулся в петле, засучив длинными лапами по воздуху. Мэтт подошел, больше не стараясь скрыть свое присутствие. Упрямый зверек вертелся и все еще пятился, в надежде скинуть с шеи удавку. Взяв за шкирку, Мэтт оторвал его от земли, но тот стал лягаться, чтобы выскочить из захвата.

— Сиди!

Когда Мэтт двинулся в обратную сторону, сапоги вязли в снегу. Пахло сосновой корой. Запах преследовал до самого костра, пока его не вышиб другой — дыма и горелой древесины. Огонь уже едва тлел. Все время держа добычу в левой руке, Мэтт поднял очки, которые натирали переносицу, и всколыхнул палкой затухавшее пламя. Столп оранжевых искр треща взмыл вверх.

Отца все еще не было. Мэтт сел на бревно и положил зайца себе на колени. Зверь косился на него большим черным глазом. Дрожал. Смотрел испуганно-внимательно, уж слишком умно. Если б он вдруг заговорил по-людски и стал выпрашивать пощады, Мэтт бы не удивился, поэтому ткнул пальцем ему в зрачок, чтобы не таращился понапрасну.

Кусты расступились, и отец вышел на поляну, держа за длинные уши четыре упитанные тушки.

— О! — сказал он, увидев сына. — Зачем малышка поймал? Пусти ты его, пусть еще попрыгает, мясо нарастит.

Папа наклонился, чтобы достать сетку для дичи и пихнул в нее пойманных зайцев. Мэтт не пошевелился. Он молча наблюдал, как отец, присев на корточки, копался в вещах.

— А сидушку чего не взял? Жопе-то холодно на деревяшке. Чай будешь? Давай по сэндвичу съедим и домой. — Он достал из бокового кармана рюкзака чай, контейнер с бутербродами и опустился рядом. Едва заметной струйкой из-под отвинченной крышки термоса вился аромат бергамота. При виде еды желудок Мэтта напомнил о себе урчанием. — Ну-ка, ну-ка. — Большая ладонь отца прошлась по загривку притихшего зайчонка. Шерсть у него была невесомая и мягкая как пух. Пальцы в ней тонули. — Чем поймал?

Он вдруг поглядел на сына сурово, надвинув брови. Мэтт сделал вид, что не заметил.

— Сам знаешь.

— Да знаю, вот и спрашиваю! Еще раз петлю натянешь, будешь дома сидеть. Уж думал, в прошлый раз дошло до тебя.

— Бля, пап, — он схватил зайца за шкирку и поднял на высоту вытянутой руки, — че он там понимает? У него мозгов почти нет.

— Зато у тебя должны быть. Лишнее зверство — это не показатель ума, не показатель силы и гордиться тут нечем. Уж как я надеялся, что дошло это до тебя, а нет. Все то же.

Звереныш трепыхался, то выпрямляясь, то скручиваясь в улитку. Бестолковая тварь. Из поврежденного глаза теперь сочились слезы. Отец смотрел на Мэтта долго, будто пытался мысли его прочитать. Потом хмыкнул себе в бороду разочарованно и зачем-то спросил:

— Фойербах сказал неправду тогда?

После концерта, который устроил этот урод ничего уже не имело значения. Даже хорошо, что с ним все получилось именно так. Он больше не будет таскаться в их дом, не будет сидеть с отцом в его кабинете как равный, не будет пить с ним его виски из дорогих стаканов, не будет надоедать своим присутствием. Вот бы еще пнуть из дома батину шлюшку.

— Я же говорил. Не знаю, что твоему фрицу ударило в башку. Нашел виноватого.

— Смотри-и, Мэтт. Я из-за тебя с ним посрался, с Рей разругался, за тебя вступился, не разбираясь. А может и надо было мне послушать его, разобраться, с чего взял он это.

— И? — раздражение уже пекло грудь. — Нафиг ты мне сейчас высказываешь?

— Достучаться до тебя хочу, а толка нет. Папка у тебя не всегда будет, чтобы ошибки твои исправлять и задницу твою прикрывать. Хотел я из вас мужиков вырастить, а вырастил не пойми кого, один другого хлеще. Лупить наверно надо было обоих, не сюскаться с вами и матери вашей не давать в жопу вас целовать. Тогда бы нормальными людьми выросли. Не стыдно бы было, не позорили бы меня. И не прибирал бы за вами грязь.

— Что-то ты упустил, значит, раз мы у тебя такие хреновые.

— Мог бы нервы не трепать, а голову включить. Постараться исправиться, а не руки умывать.

Мэтт сплюнул в костер. Слюна зашипела, попав на угли.

— Ты для чего меня позвал? Чтобы нотации тут читать или че? — Папа не отозвался, и Мэтт, помолчав немного, перевел тему: — На хоккей придешь? Послезавтра. Только это... один приходи. Без нее.

— Она со мной не разговаривает.

Лес следил за ними со спины. Он то стенал где-то в глубине, скрипя сухими стволами деревьев, то заигрывал с ветром. Чаща проглотила весь мир, и сама стала этим миром. Ничего, кроме нее, в этот момент не осталось. Она тянулась к ним как живая, высовывая из темноты костлявые пальцы ветвей.

— Зря я ее ударил, — вдруг признался отец. Хворост, подброшенный в огонь, затрещал в унисон. — И чего мне взбрело? Уж сколько мне ваша мамка крови попила, а я ее никогда не трогал... А тут! — он отмахнулся. — Зря!

В рот Мэтту будто положили пучок полыни и заставили разжевать.

— Ничего, для профилактики, — поддержал он отца. — Не парься. Она это заслужила.

Папа сидел, сгорбившись. Он достал из внутреннего кармана куртки фляжку и сделал глоток, а Мэтт вдруг заметил, как он постарел. Сдал. По всему лицу пролегли морщины, в бороде угадывались седые волосы. Он помнил его другим. Активным, бодрым, не жалеющим о прошлом.

— Нет. Она хорошая женщина, добрая, просто молодая еще. Это я тогда уже все был... вот и наговорил про нее дерьма!

Со дна души всколыхнулось омерзение. Мэтт впервые подумал, что отец мог любить Рей, и это стало для него откровением.

— Я бы даже этого дурака простил! — Голос его вдруг загремел громом и спугнул где-то вдали пару птиц. — Если б он в конец не оборзел, блядь! Сукин сын! Даже вернуться по-хорошему разрешил в тот раз, когда он сбежал! Ты подумай! Вдумайся! С почестями с какими ждали его! Я ему гаванские сигары давал курить, сученку!

— Нельзя его теперь просто так отпускать.

— Без тебя разберусь! А то мы без тебя ничего не знаем.

— Ну, ты не торопишься, поэтому и сказал. Он сбежит и где его потом искать?

— Хотел бы сбежать, побежал бы сразу. Он бабу завел. Еще какую! Девчонку-школьницу! Я-то думаю, чего ему работа эта в школе уперлась, а он извращенец, оказывается. Сколько раз говорил ему, чтобы членом не думал, он все одно. Ну, вот она, баба, как ему отзовется теперь. Хорошо, хоть ты у меня в этом плане не идиот, не волочишься за юбками.

Мигрень, до этой минуты не напоминавшая о себе, проткнула виски как шампур. Мэтт ногтями впился в зверька, которого держал подле себя. Сквозь шкуру чувствовалось трепетание сердца. Сначала быстрый стук, потом один замедленный и снова быстрый.

Отец встал, чтобы собрать вещи.

— Пусти ты этого ушастого! Пусть еще попрыгает.

Мэтт погладил зайчонка вдоль позвоночника, пересчитывая ребра. Влажный холодный нос нервно вздрагивал: русак сопел, выдыхая наружу горячий пар. Мэтт сдавливал дыхательные пути, и он переставал трепыхаться. Две секунды — дышит. Восемь секунд — не дышит. Если прижать сильнее, чувствовалось, как он сглатывал.

Заяц дернулся у него в захвате. Мэтт сдавил крепче. Зверь снова уставился на него бездонным глазом, но так и не успел сказать то, что собирался. Хлипкие позвонки хрустнули. Мэтт сломал ему шею.

— В следующий раз, — отца опять скривило, и Мэтт уже почувствовал новую волну нравоучений. — Видишь, не мучал. Никакого лишнего зверства.

Голова накренилась и повисла у него в руке. Каждая напряженная мышца в теле зайчонка расслабилась, а проклятый глаз все смотрел. Он существовал отдельно от мертвой туши. Огромный как озеро, он становился шире и шире, пока не потопил своего убийцу.

Кафе, 16:34

Он сводил ее в ботанический сад, как обещал. Выйти из замкнутого круга привычных мест было круто, пусть ей и пришлось все время закрывать лицо медицинской маской и не выныривать из тени капюшона. Вил считал, что она передергивала, что можно было не изображать из себя шпионку, что они могли наврать что угодно, даже если бы напоролись на знакомых, и трижды пытался взять ее за руку, пока они бродили по тропинкам теплиц. Ви выпутывалась непринужденно, но твердо. И втайне мечтала услышать, какую же ложь он сумел бы наплести, чтобы их прогулка выглядела невинно. «Случайно встретились и пришли подержаться за руки в ботаническом саду». Верится охотно.

Теперь они приехали в кафе где-то на окраине города, а Ви все не могла избавиться от чувства, что за ними наблюдали. Вил заказал ей мороженое. Наверное, в надежде отвлечь. У него получилось — десерт помог ей ненадолго забыться. Она впервые видела такую гигантскую башенку из разноцветных шариков, посыпанную кокосовой стружкой и орехами. Ви ковырнула ее и опустила в рот целую ложку. Зубам стало холодно.

Фойербах сидел напротив, цедя из чашки чернильный кофе. При одном взгляде на напиток, сводило скулы. Надо было уже сказать что-то, но язык, как нарочно, прилип к небу. Коленки тряслись. Ви гипнотизировала трещины на боку столешницы.

«Да скажи ты уже хоть что-нибудь!»

Стоило лишь заикнуться, как Фойербах подался вперед и взял ее за руку. Ви через силу подняла глаза. Черная рубашка была ему к лицу, а вот напряженные складки морщин — вряд ли.

На самом деле, всем вокруг было на них плевать. Всем, кроме самой Ви. Она согласилась провести время вместе, сидела здесь рядом с ним словно на свидании и теперь, когда они оказались подальше от центра, прилюдно позволяла ему интимные жесты. Расслабилась. Только это было не «словно», а самое настоящее свидание. Утром она впервые в жизни накрасила ресницы и перед выходом из школы долго стояла в туалете у зеркала, замазывая под глазами синяки.

Какая она все-таки глупая! Хватило одного удара, чтобы сломать засов, на который запирались чувства, и вот они уже свободные и бесконтрольные мчались в разные стороны, а Ви пыталась вернуть все назад, затолкать их обратно в сердце, но они туда больше не помещались.

Фойербах заговорил первым, ласково поглаживая ее кожу подушечкой большого пальца. Ви слушала, не сосредоточившись на словах. Уши у нее горели, и жар полз дальше, щипля ее за щеки. Почему ей было стыдно перед собой за то, что его ласка была ей приятна? Захотелось выдернуть ладонь из принципа, огрызнуться. Ей это не нужно, а он не понимает! Какие-то там чувства, тупая, бестолковая влюбленность, ей все это не нужно!

«Я так себя ненавижу, если бы кто-то только знал, как я себя ненавижу! Что бы я ни сделала, все не так, все неправильно. Все летит к чертям. Почему другие люди могут нормально жить, а я нет? Где их этому научили и где научиться мне?»

— Виви.

Из того, что он сказал, она ровно ничего не услышала.

— О чем ты думаешь?

— Извини. — Она прервала прикосновение и опять взяла чайную ложку. — Перенервничала.

— Так, о чем?

— О мороженом. Очень вкусное.

Вил не изменился в лице, но явно ей не поверил.

— Тебе некомфортно?

— Нет, — точно не поверил.

«Скорее непонятно. И странно именно сегодня. Ты как будто стараешься. Да, ты старался — не говорил ничего, что могло бы меня разозлить, был со мной аккуратен, не дразнил и не сопротивлялся, когда я отнимала ладонь. Что-то не так? — Она заметила наконец, как он смял в кулаке салфетку и до сих пор держал ее при себе. — Ты должен что-то сказать и мне это не понравится. Уже? Так быстро?»

— Что ты говорил?

— Про Фрэнка. — Ви вся стала внимание. — Я же тебе рассказывал... Он противный мужик. У меня с ним сейчас... проблема. Не из-за работы, на личной почве. Я ему нос сломал на Рождество.

— Что?! — Ей нужно было слушать сразу. — Это было до того, как Эрику ударили по голове или после?

— После. В общем, Рей считает, мне надо где-то отсидеться. Переждать, пока он не отойдет. Нос свой он бы, может, и простил мне, да я там еще его ублюдку навесил, видела же его в школе наверняка расписного. Короче, Фрэнк теперь мне удила будет в пасть вкладывать, даже не сомневаюсь. Еще про проценты опять свои вспомнит, совсем крышу понесет. И ушел я плохо, без извинений. Я должен уехать на какое-то время. Не знаю, на сколько точно. На пару месяц, на полгода или больше.

Ви не сразу поняла смысл фразы. Губы расплылись в пластилиновой улыбке. Настырный смешок вырвался быстрее, чем удалось его подавить.

— Куда?

— Хоть куда. Что-то придумаю.

Она искала в куче эмоций одну действительно верную. Радость вроде бы превалировала, но было что-то еще, ужасно противное, сжавшее горло. Кто-то всунул в глотку мятый бумажный лист.

— И все? — спросил Вил с досадой. — Даже не скажешь ничего?

— Что я должна сказать? — Ви сбросила с шеи петлю разочарования и решила сосредоточиться на положительных сторонах новости. В конце концов, она знала, что никуда не приведут их... встречи? Ей на ум даже не приходило верное слово, чтобы точно описать эти отношения. — Когда поедешь?

— Хочешь поехать со мной?

Ви, смеясь, глотнула из чашки. Вил смотрел серьезно. Она вдруг поняла, что он не шутил.

— Не смеши! — поперхнулась она. От мысли о разговоре начистоту заныл живот. — Поехать с тобой! Как у тебя все легко! Ты хоть когда-нибудь думаешь о последствиях? Думаешь, чем это может закончиться? Или тебе шарахает в голову и все? Дальше как в тумане? Как ты это себе представляешь?

Ей не понравился собственный тон. Она не собиралась предъявлять ему претензии, хотела просто расчертить границы. Вил не отводил взгляд. Он вдруг схватил зубочистку и прикусил ее так, что смял кончик.

— Есть пара вариантов.

— Есть какой-нибудь реалистичный? А не тот, где дед принимает это как должное, а школа заканчивается без моего участия?

Поехать с ним. Сбежать отсюда. Разве не об этом она мечтала? Но не сейчас же, не так быстро, не так скоро! Не так, чтобы ее разыскивали с фонарями как... Пэйдж. К тому же, в ее прежних мечтах Фойербаху места не находилось.

— Ты же хотела уехать.

— А ты просил меня остаться.

— Да. Ну, вот передумал. Решил, можем убить двух зайцев — уехать и не расставаться. В других городах тоже есть школы. Закончишь там. Или дистанционно, если тебе так уперлось! Не в каменном веке живем. Поженимся и тогда дед твой уже ничего не сделает. Когда все уляжется, вернемся. Если захочешь.

От его уверенности Ви чуть не подавилась слюной второй раз.

— Как ты все здорово придумал. Жаль только, меня спросил в последнюю очередь.

Фойербах надулся как обиженный гусь. Видимо, до этой минуты считал, что абсолютно все женщины мечтают поскорее выскочить замуж. Ви забыла аккуратные выражения, которые подбирала прошлым вечером.

— Ну, о чем ты?! Какая женитьба?! С ума сошел? Я не собираюсь замуж. Тем более сейчас! Да мы с тобой только недавно познакомились.

— И? — Он в этом проблемы не видел, а Ви уже чувствовала себя зрячей, пытавшейся описать цвета слепому.

— Дебилизм. Ничего не получится, Вил.

— Это кто сказал?

— Это я тебе говорю. — Ей хотелось нырнуть в вазочку с мороженым, чтобы остудить голову. — Не надо было вообще начинать, так я и знала. — Фойербах перекусил зубочистку. Теперь в его глазах плескалась горючая смесь злости и обиды. Ви заставила уголки губ подняться и сказала забавы ради, чтобы смягчить его. Перевести стрелки на себя. — Одинокие волки...

— О-о-о! — зашипел Вил. — Понятно! Узнаю почерк. У вас с кузеном это семейное? Пластинку заело?

— А про Эрика ты подумал? Как он отреагирует?

— Поймет. — Его безукоризненная уверенность удивляла. Ви не была настроена так же оптимистично. Она попыталась представить, как бы повел себя Эрик, узнай, что творилось прямо у него за спиной, но никак не могла склеить кусочки картинки. Она никогда не видела его в ярости, да и Вила он любил. Неужели, и правда, понял бы?..

— Оптимистического настроя тебе не занимать. — Она сделала паузу. — Почему ушла твоя невеста?

Вопрос был последней инстанцией. Она держала его за пазухой как ржавый гвоздь, бьющий больно и оставляющий открытую рану. Вил вмиг покрылся плесенью презрения.

«Соврет», — сразу поняла Ви, не отводя взгляда от запнувшегося о пиджак воротничка его рубашки.

— Это здесь причем?

— А что такое? Мне нельзя знать?

— Я ей изменил.

— Видишь, какой ты! — горько и весело выпалила Ви, не успев обдумать его признание.

— Какой?

Он бросил это с вызовом, в ожидании характеристики поточнее. Думал, что она стушуется, но Ви отчеканила ровно.

— Ненадежный. — Пусть она обидит его, пусть! Зато все решится, зато он уедет и оставит ее в покое. — На тебя нельзя положиться, от тебя не знаешь, чего ожидать. И ты хочешь, чтобы я полностью тебе доверилась?

Автоматы с напитками дважды промелькнули перед глазами. Зеленые обои поплыли перед ней вереницей, длиною в бесконечность, а чужие головы, торчавшие над спинками диванчиков, горошинами рассыпались по стенам.

Заточка, которую она воткнула ему под ребро, отскочила прямо ей в сердце.

Подошла официантка, громко цокая низкими каблуками, поставила перед Вилом тарелку и сразу упорхнула прочь.

— Вот что, — сказал он, отодвинув сэндвич подальше, — мои прошлые отношения тебя никак не касаются. Что ты там просчитала, Нострадамус? И часто сбываются твои прогнозы? — явно почувствовав в ней надлом, Фойербах поддразнил: — А ты, оказывается, трусиха.

— Что?

— Боишься от меня зависеть?

Ви не дала ему закончить.

— Какая разница?! Я с тобой никуда не поеду, это вопрос решенный.

— Если бы ты поехала, я бы... сделал для тебя все.

«Хватит! Я не могу слушать».

Ей хотелось встряхнуть его за шкирку. Диалог пошел на второй круг.

— Ты была бы со мной в безопасности.

В черепе бурлил пузырящийся кипяток. За спиной у Фойербаха пурпурным цветом налились рисованные бутоны и вьюнком оплели его плечи и руки. Он сам стал частью этой картины, сидел в рамке в лучших традициях важных королевских особ. Ви казалось, что он рос пропорционально своему напору, а она уже с трудом держалась на завоеванных позициях.

Голос разума был на ее стороне, но там был и еще кто-то. Он неразборчиво шептал прямо в ухо:

«Ты могла бы поехать. Он прав, ты же хотела, ты так много об этом думала. Теперь есть шанс, а ты отказываешься. Может, дед бы даже не стал заявлять в полицию, нанял бы кого-нибудь. Или сам бы искал. Вот была бы умора!»

И она представила, как в один миг обратилась во фрау Фойербах. Или миссис? Какая разница. Они бы колесили по окрестностям, пока у старой развалины на четырех колесах не отказало бы сердце, потом жили где-нибудь в тихом месте... Наверное, Вил мог бы продать квартиру, чтобы у них были деньги. С работой пришлось бы подождать, слишком он заметный. Она бы сидела дома, варила спагетти ему на ужин и следила, чтобы он ходил в чистых носках. Или что там делают жены? Рожают детей?

Боже правый! Ей надо было закончить школу и пойти в университет, а не сбегать с сомнительными мужчинами неизвестно куда!

— Нет, не была бы. Ты намекаешь, что Мэтт выскочит из-за угла, стоит тебе уехать? Поэтому зовешь с собой? Боишься, он что-то сделает в отместку?

— Он долбоеб и от него чего угодно ждать можно.

— Но ты был здесь, когда напали на Эрика и что поменялось? Знаю я, с кем ты изменял своей невесте, Вил, и исходя из всего, что вижу — Мэтт прилепился к нам из-за тебя. Ко мне, к Эрику, к Нику! Если это и правда он ударил Эрика, что помешает ему прийти снова? А мы просто уедем? И если дело в тебе, не затихнет ли он, когда ты выпадешь из его поля зрения? Вдруг мы тут все вздохнем спокойно? У него не будет раздражителя, и он успокоится.

Ви не собиралась его обижать, но слова были похожи на обвинения. Она уставилась в стекло, чтобы не видеть, как он кромсал ее взглядом. По узкой улочке разлился туман. Мимо носились одинокие машины, прорезая себе путь светом фар.

— И как ты все про меня узнаешь?

— Так получается.

— А если нет? Если не успокоится, что тогда?

— Не знаю. Эрик написал заявление в полицию, будем, значит, разбираться с полицией, раз нет выхода.

Она снова стала ковыряться в мороженом, вот только не чувствовала вкуса, когда клала его в рот. Красная скатерть выцвела в розовый. Город за стеклом окончательно побледнел. Глаза Фойербаха посерели.

«Только не жалей его. Не смей жалеть его!»

— Подумай еще, пока я здесь. А то уеду, будешь плакать. Придется возвращаться. — Ви криво ухмыльнулась. — Ну, хоть ждать будешь? Если б ты уезжала, я бы ждал тебя хоть три года.

Ей захотелось рассмеяться.

— Нет. Не ждал бы.

Было еще не поздно, когда они сели в машину. Всего лишь около семи. Вечер наступал на город, топя дома в густых сумерках. Прислонившись лбом к стеклу, Ви смотрела, как мимо неслись стволы деревьев.

«Даже хорошо, что все так, — размышляла она, снова и снова перебирая в голове их беседу. — Он уедет и все пойдет своим чередом. Все станет проще».

Вил не мог парковаться у подъезда, поэтому остановился на соседней улице. Какое-то время они сидели в салоне молча, отвернувшись друг от друга, не зажигая подсветку. Вечер делал их невидимыми для прохожих. Ви хотелось, чтобы так было всегда — чтобы всем на свете было наплевать, где она, с кем и чем занята, как будто ее не существовало вовсе.

Теплые пальцы Фойербаха коснулись ее подбородка. Он повернул к себе ее голову.

— На самом деле, я не надеялся, что ты согласишься.

— Зачем тогда спрашивал?

— Стоило попытаться. Вдруг бы повезло, — он улыбнулся, смахивая с себя раздражение, и легко нажал на кончик ее носа. — Я не обиделся на твои слова, если тебя это волнует.

— Какое облегчение!

— Зубоскалишь? Ну-ну. Завтра увидимся? Надо видеться чаще, пока есть время.

— Зачем? Тогда будет труднее.

— Зачем? Она еще спрашивает зачем! Мне с тобой хорошо.

Ви опять замолкла, обезоруженная его словами. Ей было плохо с самой собой, как же кому-то могло быть хорошо в ее компании? Почему? Чем она ему нравилась? Особенно после того, что он узнал про нее.

— Почему? Ты хоть сам себе задавал этот вопрос? Потому что я беспомощная, а тебе нравятся беспомощные, ведь ими можно вертеть, как тебе хочется?

— Ты беспомощная? Да тебе руку в пасть не клади — с говном проглотишь.

— Потому что Эрик тебя обязал за мной следить, и ты что-то перепутал? Ты, может, влюблен в него, а я просто похожа?

Вил заржал, и она уже тоже не могла быть серьезной.

— Ты меня раскусила.

— Попроси его с тобой убежать, думаю, он не откажет. И наконец-то у деда в опале будем мы оба.

Он наклонился к ней, и его лицо оказалось ближе, чем Ви ожидала. Она даже боялась дышать слишком смело и заставляла себя смотреть на него, не отводя глаза. Странное желание поцеловать его в уголок рта сбивало с мыслей. О чем она только думала?!

— Ты действительно напоминаешь мне кое-кого. Иногда кажется, как будто в зеркало смотрю, только...

— В кривое?

Вил закатил глаза.

— Gott! Я с ней серьезно поговорить пытаюсь, а она.

— Ого! Я у кого-то этого нахваталась.

Очередную колкость пришлось проглотить. Заяви он это ей еще пару недель назад, она бы долго плевалась, а теперь, чувствуя, как его рука вплелась ей в волосы на затылке и уже зная, что будет дальше, втянула шею, чтобы спрятаться за воротом куртки. Вил был быстрее. Он поцеловал ее, мерзавец, в уголок рта, именно так, как собиралась сделать она. Усмешка вырвалась сама собой. Слишком много ему позволялось, раз он научился угадывать такое.

— Мне нужно идти. — На приборной панели часы показывали уже почти восемь. — Завтра не получится. Мне надо вернуться сразу после школы. — Фойербах явно готовился вступить в спор, но Ви не дала ему вставить слово: — Эрику нужно уйти по делам, а у нас одна пара ключей на двоих. Пока дубликат не сделали.

— А его ключи где?

— Понятия не имею. Где-то потерял, не помнит. Ему дед пока свои ключи давал, а теперь уперся и орет. Свои забрал, боится, наверное, что мы его больше не пустим, а сам он без ключей не войдет.

Она потянулась, чтобы открыть дверь, но Вил заслонил отходной путь рукой.

— Egal. Если Эрик уйдет, ты весь вечер будешь одна. Могу прийти тебя развлечь.

— Мне не нужен клоун.

Когда Вил поворачивался в профиль, ей нравилось смотреть на его гордый, прямой нос. Это было ужасно. До чего она опустилась! Когда она стала считать его симпатичным?

— Не волнуйся. Если что, скажу, пришел к Эрику. Просто посидим...

Она замотала головой и, распахнув дверь, быстро выскочила на тротуар. Оклик Вила впился ей в спину.

— Виви! Напиши, как дойдешь. И скажи Эрику, чтобы сменил замок.

Он уехал, а она полетела домой. Хорошо, что чаще всего Эрик приходил ближе к ночи, и ей не надо было придумывать очередные отмазки. У подъезда Ви споткнулась о бордюр и вдруг вспомнила, что еще утром обещала купить молоко. В магазине она потерянно бродила меж стеллажей в поисках нужного отдела, а на обратном пути, даже не заметив, перешла на пешеходном переходе на красный свет, мысленно возмущаясь, почему водители в автомобилях так противно сигналили.

Дом семьи Драммонд, среда, 00:42

Рей заварила на кухне травяной чай, поднялась на второй этаж и заглянула к Холли. Малышка сопела в кроватке, раскидав пухлые ручки и ножки в разные стороны. Аккуратно погладив крохотные пяточки, Рей накрыла их одеялом и нажала круглую кнопку на ночнике в форме львенка. Тусклая точка света померкла, погрузив комнату во тьму.

Фрэнк в дальней спальне дважды чихнул, а потом стал сморкаться. Рей замерла на мысках. Надеялась, что он заснет быстрее. Она прошла дальше, бесшумно переступая по паркету. Жар от кружки обвил ладонь.

Она постучала к Кевину, но никто, включая дверную ручку, отказавшуюся провернуться, не отозвался. Замок был заперт. В исступлении стоя перед закрытой детской, Рей не решалась уйти и не решалась постучать снова, хотя в щели у пола угадывался слабый отсвет. Рей приглядывалась по-всякому. Нет, свет точно был, ей не показалось.

«Он больше не хочет, чтобы я заходила?»

Внутри было тихо, наверное потому, что Кев уже спал. Она не без усилия вернулась к себе. Фрэнк читал, специально закрыв лицо книгой. Мог бы не стараться. Ей не хотелось его даже видеть, не то что выяснять отношения.

В спальне приятно пахло лавандой — в аромалампе расплавился восковой кубик. Рей поставила чай на тумбочку и легла, придвинувшись ближе к краю постели. Огонек свечи танцевал, когда до него долетало человеческое дыхание, и Рей представляла, что рядом с ней лежал другой мужчина. Тот не пах табаком, не храпел и не бил ее. Вот так, прямо при ребенке! Под веки будто насыпали толченое стекло. Моргать не получалось и в уголках глаз уже созрели первые слезы. Потух ночник. Муж вырубился сразу, как только устроился поудобнее. Не обнял, как делал прежде, а лишь повернулся спиной.

Рей лежала рядом, брезгливо отдергивая ногу каждый раз, когда он до нее дотрагивался, и все спрашивала себя, зачем Кевин от нее заперся? Раньше он всегда ждал, когда она заглянет к нему перед сном, даже не ложился спать, пока она не придет. Вдруг он от нее устал? Или она мало старалась?

В четырех стенах было так душно, что приходилось с усердием поднимать грудную клетку. Шелковая пижамная ткань липла к телу, а матрас превратился в шершавую доску. Рей вертелась с одного бока на другой, но отдалиться от громкого храпа по соседству не получалось: Фрэнк, как дремлющий дракон, с тарахтением выдувал изо рта воздух.

Где-то на кухне была отмычка, подходящая почти ко всем ручкам в доме. Лежала там на тот случай, если заест механизм.

Встав, Рей подошла к окну и высунула нос на улицу. Не полегчало. За ребрами что-то давило на сердце, не давая спокойно дышать и тем более заснуть. Пальцы растерли грудь, но тяжесть не уходила. Пришлось опять спуститься на первый этаж. Рей умылась, в задумчивости постояла у раковины, подмечая, что ее давно следовало почистить и опять вспомнила про отмычку. Та нашлась в прихожей — в самом дальнем углу тумбочки, под грудой отверток, фонариков и лопаток для обуви. Вернувшись к комнате, Рей постучала снова.

В ванной сработал смыв. Мэтт вышел раздраженный и вылупился на нее в бешенстве:

— Спит он давно, че ты пристала? Долго долбиться будешь? Еще дверь давай вскрой!

Рей сделала вид, что не услышала. Она теперь вообще с ним не разговаривала, и это приносило невероятное облегчение. Как будто после долгих попыток наконец-то отмылась от грязи. Если бы еще и он перестал говорить с ней, счастью не было бы предела.

Мэтт ушел, снова оставив ее в одиночестве. Пусть Кев лучше думает, что она обнаглела или сошла с ума, чем всю ночь гадать, в порядке ли он. Инструментом она пользовалась раз в жизни, когда Фрэнк застрял в туалете. Тогда получилось быстро.

Она вставила отмычку и провернула. Раздался щелчок. Дверь отворилась. Ладони вспотели. Рей отерла их о штаны и осторожно прокрутила ручку до упора.

Даже здесь различался храп Фрэнка. В незапертое окно сквозил ветер и, цепляя лодыжки, полз по полу. Было прохладно. Совсем не так, как в другой спальне. Подле кровати экраном вниз лежал телефон с включенным фонариком, который бросал вверх столб света. На ободке стакана, стоявшего на углу тумбочки, блик игрался с кристалликами воды. Рей, не подходя слишком близко, разглядела спящего сына на подушке и вздохнула. Он лежал, отвернувшись, так что она могла видеть только его затылок. Прислушалась. Никак не улавливала дыхание.

Она сделала шаг. На полу у коврика была рвота.

Тьма полоснула по глазам.

Рей бросилась вперед, к постели, а в голове стучало: «знала, знала, знала, ты знала!» Она повернула Кевина к себе, не чувствуя рук, огладила по лицу. Со лба у него катился пот, волосы свалялись от влаги. Пальцы скользили по его коже. Он был мокрый как котенок. Губы посинели. Она приподняла ему веко: зрачок, размером с игольное ушко, почти не реагировал на свет. Простынь, пододеяльник, наволочка — все было в желчи.

Рей потянула Кева за футболку, но он был слишком тяжелым, чтобы у нее получилось взвалить его на себя. Она должна была сделать что-то. Должна и не помнила. Вместо этого все равно потащила его, через силу, сжав зубы. Связки сдавило.

Телефон! Ей нужен был телефон.

Кто-то прибежал и стал отнимать у нее сына. Она наконец поняла, что кричала. Глухая от ужаса, она продолжала хвататься за одежду, не давая унести Кевина даже тогда, когда Фрэнк взял его на руки. Слава богу, это был Фрэнк! Он что-то говорил. Что?! Рей попыталась сосредоточиться.

— Дура! Пусти!

Фрэнк положил его на пол. Голова Кевина висела так, словно в позвоночнике не осталось ни одной косточки. Фрэнк сунул ему в рот два пальца, стараясь вызвать рвотный рефлекс. Кев содрогнулся. Его тошнило прямо на отца. Рей отвернулась, до крови закусывая губы. Не могла смотреть.

— Что он выпил?! Мэтт!

Он уже был здесь. Наверное, принес телефон, Рей не видела, так и не заставила себя повернуться. Фрэнк набрал номер скорой.

— Что он выпил? Рей! Что он выпил, еб вашу мать?!

Она подползла ближе к кровати и стала вслепую, роняя слезы, шарить ладонями по матрасу. Под подушкой нашлась пустая склянка и горсть таблеток, которую Кевин не успел проглотить. Фрэнк ругнулся, увидев у нее пузырек, а Рей не поняла, что это. Она безуспешно пыталась прочитать надпись на этикетке, но буквы слились в кашу.

Фрэнк унес Кевина вниз. Ей тоже надо было пойти, только встать не получалось. Ноги превратились в ватные обрубки. Кулак по-прежнему сжимал пузырек. Хотелось его раздавить, хотелось, чтобы он исчез. Рей швырнула его об пол, и тот покатился, пронзительно визжа на оборотах.

За спиной кто-то усмехнулся.

— Вот пиздюк мелкий! Я даже на него не подумал. Думал, ты. Реально думал, ты.

Рей повернулась, чтобы посмотреть ему в лицо, но в полутьме и сквозь слезы Мэтт казался лишь тенью. Рей наощупь сгребла с постели таблетки и швырнула их в пасынка.

— На, подавись! — У нее кривился рот. — Подавись своими таблетками! На! Жри! Доволен?!

Мэтт не ушел. Все вился у нее над душой, не давая выплакаться. Он, как вампир, пришел, чтобы сосать из нее кровь, чтобы стоя гораздо выше, плевать ей на голову, издеваясь. Прохладная спинка кровати манила приложиться к ней виском.

— Уйди отсюда. Оставь меня в покое.

Рей свернулась клубком, ткнулась носом в матрас и тихо-тихо зашептала, царапая руки. На карнизе вздрогнули колокольчики. Их серебристый смех наполнил комнату.

— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое...

По затылку прокралось едва ощутимое прикосновение и отдалось мурашками прямо до шеи.

Мэтт все метался из угла в угол, измеряя пространство мелкими, нервными шагами. Все ходил и ходил, легко переступая по половицам. Чего-то ждал. Внутри надувался пузырь гнева. Она же сказала, чтобы он убирался! Рей обернулась снова.

Детская была пуста. Дверной проем, напоминавший портал в другой измерение, светился оранжевым коридорным светом. С первого этажа доносился топот вперемешку с речью, льющейся потоком мутной воды, в которой не было внятных звуков.

Рей протерла глаза до рези. Не помогло. Зрение ее обманывало. Рядом кто-то был. Она чувствовала, как он стоял за спиной, как бродил здесь меж стен. Он путался ветерком у нее в волосах, накручивал пряди на пальцы... Он не был к ней агрессивен. Наоборот. Рей будто бы его знала. И не боялась. Это был кто-то близкий. Кто-то свой...

Она бросилась к письменному столу и почти с корнем вырвала нижний ящик. Фотография лежала сверху. Раньше она стояла на полке, а теперь пылилась тут, на пачке исписанных тетрадок. Рей взяла рамку дрожа и прислонила к груди. Она даже помнила, что написано сзади.

«Моему лучшему другу. Чтобы я всегда была рядом с ним».

— Господи, солнышко! Оставь его! Зачем ты его у меня забираешь? Оставь его мне! Слышишь? Прошу тебя! Оставь его мне! Оставь его! Оставь! Оставь! Оставь!

Рыжая девочка со снимка оставалась молчаливой. Она теперь навечно была немой.