Глава 14(1).
Дом семьи Драммонд, пятница, 22:37
Будет легко. Этот способ самый простой.
Зимнее дыхание запуталось в музыке ветра, подвешенной на краю карниза. Строчки в книге раскачивали буквы. Текст превратился в бессвязный набор отрывков, приправленный знаками препинания. В шею неприятно задувало. Кевин смотрел, как космические корабли на обоях разрезали плоть бескрайней синей вселенной, и гадал, куда они направлялись. А куда попадет он сам после смерти?
Осторожный стук — Кевин вздрогнул от неожиданности и глянул на часы, стоявшие на прикроватной тумбе. В спальню заглянула Рей, и комната зацвела от ее присутствия. Поставив рядом с ним стакан теплого молока и тарелку с овсяным печеньем, Рей села, туже запахнув махровый халат. Печенье было свежее, пахло горячей сдобой.
Склянка под подушкой жгла поясницу.
— Сама испекла. Не так хороши, как твои, но все же. Гордишься мной?
Кевин почти улыбнулся.
— Как всегда.
От напряжения сводило ногу и по бедру ползло неприятное покалывание. Рей склонила голову набок, вглядываясь ему в лицо. В медовом сиянии лампы ее глаза казались карамельными леденцами.
— Ты меня избегаешь? — Кеву мерещилось, что он все еще видит у нее на щеке след от удара.
— С чего ты взяла?
Он избегал. Не мог смотреть, как она изображала ради него беззаботную радость, а сама потом плакала в детской, сгорбившись у кроватки сестры.
Пальцы судорожно прогладили шершавые книжные страницы.
— Ты ложишься спать в десять, не спускаешься к ужину, и мы больше не играем в Скрэббл. Я же не дурочка!
— Мне надоел Скрэббл.
Она нашла его ладонь в складках пододеяльника.
— Сказал бы. Выбрали бы другую игру. — Рей наклонилась ближе. Свет запутался в золотых нитях ее волос. — Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной о чем угодно? — Кев кивнул, избегая ее ласкового взгляда. — Что тебя тревожит? Чем Мэтт тебя запугал?
Ее обручальное кольцо холодило кожу. Он дотронулся до него и прокрутил с легкостью. Сидело ненадежно.
«Он сделает тебе больно».
— Почему ты не ушла? — Она выдержала паузу, подбирая слова, поджав губы. Хотела объяснить ему сложные взрослые вещи простым детским языком. Наивная! Разве она не заметила, что он больше не ребенок? — Знаю, ты папу не любишь. Я тебя не виню.
Ему всегда нравилось, как она улыбалась, жмурясь точно ласковая кошка, и сразу становилась моложе лет на десять, совсем девчонкой. В этот раз улыбка вышла нервной.
— Наши с ним отношения не должны сказываться на тебе. Что бы там ни было, он твой отец.
Кев мог бы привести ей много контраргументов, но ограничился кивком. Они оба знали, что этот разговор ни к чему не приведет. Зря она пыталась водрузить на пьедестал в его сердце фигуру отца.
Рей цыкнула.
— Не хмурься. У тебя будут морщины. — Она разгладила залом, вобравший в себя злобу. Между бровей разлилось тепло. — Как я тебя оставлю? Мы же команда! Мы должны быть вместе.
Ее экзотические черты перемешались в памяти с другими. Будто кто-то не докрутил кубик Рубика, и не все части встали на места. Он вдруг увидел в ней маму — вечно плачущую, вечно недовольную, тревожную женщину, которая когда-то была веселой любительницей танцев и всегда целовала папу перед работой. Интересно, теперь она счастлива? Почему тогда Рей должна быть несчастна?
Стакан с молоком согревал душу. Кев глотнул и на языке осталась приятная сладость.
— Герр Фойербах прав. Ты заслужила чего-то получше.
— Ну, Вил судит необъективно. Он мой друг, а не папин, он всегда будет на моей стороне. Давай закроем эту тему. Съешь лучше печеньку.
Пришлось откусить, хотя в горло ничего не лезло. Он протянул угощение Рей, но та отшатнулась как ошпаренная:
— Ой, нет! Все! Я на диете, а то еще немного и в джинсы не влезу.
Было эгоистично мечтать, чтобы она осталась. Возможно, не будь его здесь, она попыталась бы получить развод и забрать Холли.
Кевин стряхнул с футболки крошки.
— Прости...
— За что?
— Ты же тут из-за меня застряла.
За мебелью в комнате прятались длинные тени. Перед сном Кевин фантазировал, что в шкафу есть дверца, ведущая в другой мир, совсем как в Нарнию. Там все работало по-другому. Смерть была лишь началом.
Ему часто снилось, что это Карен мчится к звездам в каждом крошечном кораблике на стене. Опасное приключение — вот так летать одной! Большинство ее копий погибло. Погибла и та, что существовала в его вселенной. Погасла, едва вспыхнув, разлетевшись блестящей пылью в вечном молчании космоса. Ее жизнь закончилась, а любовь к ней была бесконечна.
— Ты что! — вспыхнула Рей. — Зайчик ты глупенький! Ты тут мой единственный друг. Мой защитник.
Она говорила и говорила, а Кевин больше не слушал. Начав думать о Карен, он не мог заставить себя остановиться.
— Прекращай это, ладно? Не вини себя в чужих бедах. Выбор делаю я, и я сама за него отвечаю, а ты отвечай за свои поступки.
Когда Рей ушла, чмокнув его на ночь, склянка под подушкой снова впилась в спину, словно крича:
«Сделай! Сделай! Сделай!»
Кевин еще долго сидел, уронив руки на одеяло. Взгляд запнулся о лист бумаги, зажатый между книжных страниц. Слова не ложились в нужном порядке.
Что бы он ни написал, Ник все равно не поймет. Он его никогда не простит.
Квартира Эрика, четверг, 21:52
Эрик вернулся домой спустя три недели, и Вил сразу напросился в гости. В больницу он совался с осторожностью, поэтому навещал друга не так часто, как хотелось бы. Сейчас разукрашенная физиономия была под стать его репутации, и оставалось только молиться, чтобы не столкнуться с дедом лицом к лицу.
Когда он позвонил, ему отперла Виви. В холодном взгляде сразу распознавался упрек.
«Надо сказать, — думал он, наблюдая, как она уходила к себе. — Эрику пока лучше не знать, а ей надо сказать».
Дверь в ее спальню осталась открытой. Должно быть, впервые за все время. Сквозь щель Ви продолжала смотреть на него суровыми глазами, и Вил принял это за приглашение.
«Еще бы пару месяцев и ты была бы моей. Моей. Я ни одну не хотел так, как тебя. Ты была для меня еще до того, как я тебя в первый раз заметил, просто не понял тогда. Почему я должен уезжать?!»
Он помнил, как брат хватался за него тогда, в аэропорту. Как говорил, что это правильное решение, что так будет лучше... Ни упрека, ни недовольства. Вил обещал забрать его, потом, когда Крис станет совершеннолетним, и тот подыграл для успокоения. Притворился понимающим. Виви притворяться не будет, Вил был уверен.
— Нет, мам! — стонал Эрик в трубку. — Не надо прилетать! Уже все нормально. Летом приезжай. У меня сейчас учебы полон рот. Да, у нее тоже! Я понимаю! Все, мам! Завтра позвоню, Вил пришел. Хорошо у него все. Мам! Пока!
Все еще замотанный бинтами и ужасно заросший Эрик лежал на взбитой подушке как король. На груди у него дремала шерстяная грозовая туча, презрительно приоткрывшая зеленый глаз, когда Вил подошел ближе.
— Ну ты и черт бородатый! — удивился Вил, склонившись над другом для объятий. — Иди сюда!
Эрик похлопал его по спине:
— Надушился как на свадьбу, аж в горле першит.
На табуретке у дивана стояла кружка и лежала гора полупустых таблетных матрасов. Вил сел на пол, вытянув ноги.
— Как голова?
— Терпимо. Зато руки вот трясутся. О! — Он продемонстрировал ему дрожь пальцев. — Надеюсь, пройдет. С лекарства постоянно сплю и ничего толком не помню. И хрен этот здоровый снится. Только задремлю — вижу его. Стоит надо мной. Прям в пот кидает. Ну, ниче! Еще полежу немного, а потом вставать надо, учиться. У меня там долгов уже на полгода вперед накопилось.
— Что мать?
— На панике. Дед ей ляпнул, а теперь сам не рад. Пожрать принесешь? В духовке пирог стоит, — Эрик кивнул в сторону комнаты кузины, — Ви испекла. А то чучело мохнатое меня придавило, да и вставать тяжко. — Он быстро погладил Макбета по хребту. — Ночью спит у меня на башке как живая шапка. Во, как испугались! С дедом жить — уметь надо!
Не обманул — его и правда вырубало. Пока шел баскетбольный матч, Эрик то засыпал, пуская слюни на наволочку, то просыпался и бубнил:
— Счет? Какой счет?
После игры он окончательно потух, повесив нос на грудь. Вил поправил ему одеяло и вышел в прихожую.
Спальня Ви по-прежнему была не заперта. Вил прошелся до ванной, чтобы умыться и, глядя в зеркало, обещал себе зайти внутрь без колебаний. Однако, идя в сторону комнаты, дал осечку. Для спокойствия пришлось выкурить сигарету, но Вил все равно промахнулся, когда тушил окурок о пепельницу.
Как оказался возле двери, он не помнил. Свет, проникавший в проем, ластился к ботинкам, растекаясь волной жидкого золота. Тело размякло.
Когда он вошел, Виви сидела на кровати, вцепившись в матрас. Ножки в голубых носках перебирали длинные ковровые ворсинки. Вил защелкнул замок, стараясь не издать лишних звуков, а она встала ему навстречу. Из-под огромной футболки недоспелыми розовыми яблоками сверкали ее коленки.
— Что за синяк? — сразу пришпорили его вопросом.
— Подрался в баре.
Ви недоверчиво склонила голову:
— В школе говорят, ты взял больничный.
— Негоже побитым рылом детей пугать. Ждал, когда заживет. — Он хотел замять горечь внутри, но обида поборола его великодушие: — Ты бы знала это, если бы спросила. У тебя есть номер.
Сложив руки на груди, Виви опять приняла воинственную позу. Ноутбук на тумбе шумел, мешая Вилу сосредоточиться. Хотелось стукнуть по нему кулаком.
— Собиралась поговорить лично, — выдала она, переходя на официальный тон, — чтобы все решить.
Она заходила по комнате, а Вил стоял на одном месте как приваренный.
— Во-первых, насчет того, что случилось тогда... в гараже...
Фитиль настороженности вспыхнул и запалился по всей длине, пройдясь по шее мурашками.
— Так?
Он уже понял, к чему все шло: сейчас она будет увиливать, будет стараться вернуть их отношения в рамки, хотя самой понравилось выйти за их пределы. Неужели она думала, что он купится? После того, как держал ее в своих руках и чувствовал жар ее кожи там, где касались его ладони?
— Мне было нехорошо, а ты этим воспользовался. Низко даже для тебя!
— Хотел бы воспользоваться, взял бы больше, — перебил он ее обвинения. — Если бы ты сказала «нет», сказала серьезно, я бы не стал настаивать. Хочешь поговорить начистоту — давай. Я открыт к разговорам. Я буду честен с тобой и взамен попрошу не много — тоже быть честной. Сможешь?
— Что ты хочешь услышать? Ты уже и так узнал больше, чем нужно. Надеюсь, ты проявишь благородство и забудешь все, что я тебе наговорила. Не знаю, что на меня нашло, зачем я тебе все это вывалила! — Она все ниже и ниже опускала голову, а потом вдруг ухмыльнулась горько: — Ну или можешь шантажировать деда и попросить у него денег за молчание. Как тебе такой план?
Вил даже оторопел.
— По-твоему, я бы так сделал?
— Не знаю. Я ничего толком о тебе не знаю. Дед мне сказал, — огорошила она и замерла где-то у него за спиной, словно дожидаясь дальнейших действий. Вил оглянулся. Ее нервные пальцы теребили каемку футболки у горла. — Про твою «работу».
Он выжал улыбку, хотя во рту всеми оттенками тревоги переливался привкус желчи.
— Вот старый хрыч! Na gut! Und was? Хочешь прочитать мне мораль?
По полыхающим от гнева глазам Вил понял, что она ждала от него других слов. Длинные ресницы впивались в душу как стрелы.
— Нет. Это не мое дело, но... Ты мог бы сказать. Сам. Раз уж я наговорили столько всего, ты мог бы тоже поделиться чем-то.
— Не вини себя. Тебе нужно было выговориться, а то может и крыша поехать все в себе держать. Я никому не скажу. Зачем мне это? Хочешь знать про Фрэнка — пожалуйста. Я рассказал бы тебе все равно. Только позже. — Темные брови нахмурились недоверчиво. — Я хотел завязать. Уже давно собирался. Срочно деньги нужны были, вот и попался.
За два года он Мел так и не признался, постоянно врал про подработку в порту, а теперь вдруг должен был говорить Ви правду, хотя ее это толком и не касалось. Он протянул к ней руку, но Ви от прикосновения увернулась.
«Не надо, — сказала она, ничего не произнеся вслух. — Иначе снова будет как в прошлый раз».
Он не прислушался. Ей на плечи легли его ладони и принудили вернуться к постели.
— Сядь, — но Виви стояла упрямо, и Вил сменил тон с приказного на умоляющий. — Сядь, прошу.
Он отстранился, в случайном жесте коснувшись оголенной кожи, и сразу почувствовал, как Ви грозно нахохлилась в его захвате. Под тканью футболки ощущались выпирающие ключицы.
— Да не бойся ты! Говорил же, что не трону. — Голос опять стал жестким как наждак, но Вил, переламывая себя, продолжил почти ласково: — Если не захочешь...
Виви фыркнула, однако все же села. Он возвышался над ней, смотря, как смешно топорщились волосы у нее на макушке, — их хотелось пригладить, коснувшись затылка, — и понял, что не сможет. Так — не сможет. Колени подогнулись, руки онемели и мертвой хваткой вцепились в каркас кровати. Он присел у подножья, чтобы видеть ее глаза, но Ви шарахнулась от него в ужасе.
— Ты что вытворяешь?! Встань немедленно!
Тиски захлопнулись. Ее попытки освободиться ни к чему не привели. Вместо злобы она как будто оробела: совсем перестала шевелиться, когда он обнял ее, сам толком не понимая, что делал.
— Хватит! — вспылила она, выворачиваясь. — Все, Фойербах, уходи!
Хотелось сдавить ее до хруста костей, прижать к себе, вдавить в грудную клетку, чтобы нельзя было расцепить их тела.
— Не бойся. — Он ослабил хватку, как она и приказывала. — Обещаю быть послушным. Только не гони меня. — Воспользовавшись ее замешательством он склонил голову к ее бедрам. — Я так долго был один, дай хоть побыть с тобой...
«Напоследок».
Виви превратилась в ледяную фигуру и сидела, сжав простыню. Кожа у нее была нежная как кожура абрикоса и так же приятно пахла. Настолько тонкая, что под ней различалась пульсация крови. Вил боялся поранить ее шершавой щекой.
— Ты не был один, не надо врать. Пытаешься меня развести? Я ни в жизнь не поверю! Вставай сейчас же!
Он отклонился. Бордовая от смущения, Ви прибила к себе суровость как щит, но глаза не жгли и говорили совсем другое: «Я так хочу поверить! Скажи, скажи еще что-нибудь, чтобы я точно смогла». Поняв, что он увидел, что распознал под маской, которую она привыкла надевать, ее реальные мысли, Ви произнесла:
— Я не такая наивная, как написано у меня на лице. Если ты рассчитывал на дурочку, то ошибся.
— Я никогда не считал тебя дурой.
Вил чувствовал ее дыхание. Нервно-тяжелое, медленное, словно она училась дышать, чтобы сойти за настоящего человека. Он снова уткнулся ей в ноги и мог бы сидеть так вечность, зная, что она хотела его компании так же сильно, как и он сам мечтал остаться в этой комнате чуть дольше.
— Нужна была квартира. Деньги на квартиру. Я готов был подписаться на что угодно. Рей сказала: «муж даст тебе в долг, а ты на него поработаешь».
— Ты мог взять ипотеку, — заявила всезнайка. Конечно, ей, семнадцатилетней, виднее, как это делалось.
— Мог, но не взял. Я тогда не работал, а тут легкие деньги. Раз и все! Фрэнк и с квартирой помог, нашел риелтора, все устроил. Только, говорит, поезди с мужиками, собери дань, они тебя научат. Сначала в прикол было, потом во вкус вошел, а потом пиздец надоело. Хотел уйти, но не отпустили. Вот и вся история.
— У тебя же богатая семья. Почему родители не выслали тебе денег? — Вил удивленно приподнялся, а Виви поспешила объяснить: — Эрик сказал.
— Семья богатая, а я бедный. У родителей были на меня другие планы. Мать бы скорее предпочла, чтобы я сел в тюрьму.
— Почему?..
Это был сложный вопрос, на который Вил не имел конкретного ответа. Потому что он пытался ее убить? Или потому что она его ненавидела? Осколки воспоминаний больше не складывались в единый образ. Она существовала в его памяти как тряпичная кукла с потертым от времени лицом. Навеки ненужная и навеки забытая, лежала в старом сундуке под грудой пыли.
Руки с аккуратными ногтями. Равнодушные, усталые глаза. Тускло-голубые — совсем как у него. Губы, обведенные темной помадой, которые называли его бесполезным уродом, вздыхали с искренним разочарованием: «я всегда знала, что от тебя будут одни проблемы. Сколько же ты орал в своей люльке! И почему ты не сдох? Нужно было тебя задушить!» и дрожали, признаваясь: «лучше бы я умерла! За что мне все это?»
Вил тоже часто задавал себе этот вопрос. Сидя в комнате под замком, он врубал музыку на всю громкость, чтобы не слышать крики родителей. Ну и плевать! Пусть орут! Ему по барабану на них!
Мать вышла замуж по сговору родителей — те нашли для симпатичного личика и капли голубой крови, текущей по ее венам, достойную партию. Новоявленный жених невесту не обрадовал. Достаточно богатый, чтобы закрыть глаза на его непритязательную внешность, он все равно не вызывал в ней радостного восторга.
— Была влюблена в кого-то другого, — сказал Вил. Горячие пальцы Виви у него на шее играли на старых шрамах, как на клавишах пианино. — Считала, ей рано замуж. Она хотела учиться и кувыркаться с парнем. Но над бабкой висели долги, а семья отца могла их покрыть. Сама понимаешь. Так что ее запаковали как подарок и отправили под венец. Восемнадцать и alles! Gezwungene Ehe — Herzens Wehe.
Отец хотел детей, а ей они были поперек горла. Она пыталась бежать, покончить с собой и дважды провоцировала выкидыш. Все, что угодно, лишь бы не стать инкубатором. Потом устала. Сдалась.
— Появился я. Недоношенный и болезненный. Урод с королевским именем.
После родов она целыми днями лежала в кровати, не мылась и наотрез отказалась приближаться к сыну. Муж и приставленная тетка отчитывали ее, не умолкая, пытались донести, что младенец помрет, если его не кормить, но та только вздыхала как мученица: «мне все равно», «это не мое дело», «он меня чуть не разорвал», «с меня хватит!».
— Сразу спихнула меня на нянек.
— А отец что?
А что отец? Вил запомнил его, как говорящую голову, на шее которой болтался дорогущий галстук с золотым зажимом. Почему-то теперь, когда детали внешности померкли, тот представлялся ему старшей версией себя. Он любил их с братом как щенят. Свистни и вот они! Ластятся к ногам, вечно смешные и вечно радостные, тупые собачонки.
— Он работал, он зашибал деньги. У него фирма, ему некогда. Про мать всегда говорил, что у нее просто любовь такая странная. Или что она болеет, ей не здоровится. В психушке ее заждались, это сто процентов. Будь моя воля — я бы ее там закрыл и пусть бы сидела. Она снова хотела сбежать, когда я подрос, но быстро смекнула, что из родительского дома ее выгонят, а своих денег у нее нет. В итоге на родителей она обозлилась и потом запретила нам с ними общаться. Я их почти не знал и видел всего пару раз в жизни.
Потом родился Крис. Вил часто стоял у кроватки, наблюдая, как над братом кружилась музыкальная карусель, и думал, что теперь совсем перестал быть нужным. Зачем он им, когда есть этот щекастый, смешной карапуз, за которым можно смотреть часами? От него приятно пахло молоком и теплотой постели, а еще он прикольно хватался за пальцы и держал их, совсем по-взрослому надув губы. Зря нянька гоняла Вила, боясь за малыша.
Он был больше похож на нее, чем на отца, но мать и его не смогла полюбить. Очередное перемирие между родителями закончилось, и младший сын тоже стал вызывать в ней агрессию. Чтобы не быть дома с детьми, она выпросила у мужа маленький бизнес. Решила заняться делом: хотела шить одежду, не имея для этого ни знаний, ни умений. Естественно, не смогла. Следующие несколько лет в репертуаре у отца шутки на эту тему были коронными. Они отбили у нее последнее желание развиваться, и на учебу она не пошла, была уже стара для студентки. Пока старший Фойербах работал и трахал на стороне любовниц, мать увядала в четырех стенах, пряча под тонной макияжа опухшее от выпивки лицо.
Тогда Вил еще любил ее. Даже иногда жалел. Просто потому, что она была его мамой. Но алкоголь сделало свое дело.
К тому моменту, когда Крис должен был пойти в школу, он уже боялся сказать при ней лишнее слово. Они с Вилом даже придумали свой язык жестов, чтобы общаться, не привлекая внимания.
Однажды брат случайно ошпарил ее на кухне — встал из-за стола, зацепив скатерть, и опрокинул чашку с кипятком ей на колени. Она стала орать, а он сразу заплакал, пытался помочь, но сделал только хуже. Недолго думая и отойдя от боли, она решила научить его аккуратности раз и навсегда. Схватила чайник и плеснула в спину. Крис успел увернуться, но недостаточно быстро.
— Я из школы пришел, а он лежит у себя в комнате. Рыдает, не может даже объяснить, что случилось. И ее боялся, и что я с ней разбираться пойду. После этого заикаться стал. Потом еще долго нормально не говорил, а эта сука взяла моду его передразнивать. Я ее просил, чтобы перестала. Раз сказал, два, три... Вывела меня. Специально делала. Сидела на диване и ржала. Я схватил кочергу от камина, пригрозил, что горло ей проткну, если не заткнется. Она долго не церемонилась — вырвала и так меня ей отпиздила! Синяки такие были! Черные! Сломала мне два ребра. — Вил прикрыл глаза и снова вспомнил. Трещали дрова. Он хотел закричать, но не кричал, только стонал как-то, челюсти сдавливая. Мать приказала ему встать, а он не мог, тогда попыталась его поднять, таща за горловину футболки. Не получилось. Когда она отцепилась, Крис юркнул к нему и, не зная, чем еще помочь, стал гладить его по волосам, чтобы успокоить боль.
Папа наконец отправил ее лечиться. Без нее дома было относительно нормально: не нужно никуда уходить, если она опять взбесится, не нужно искать, где отсидеться. Ради этого и переломы можно было стерпеть. Правда, лечилась она недолго. Ее быстро посадили на таблетки и отпустили сразу, как ей полегчало.
Ему исполнилось пятнадцать к тому моменту, когда он впервые посмотрел на нее сверху вниз и почуял страх, замаскированный под возмущение. Вымахав на полголовы выше отца, Вил был уже способен на что угодно. Почти все его друзья считались малолетними уголовниками. Кроме Дирка. Мать обзывала его мразью, отбросом, предрекала, что он сядет в тюрьму или сопьется и сгниет на помойке.
— Весь в тебя! — Он харкал ей в лицо с наслаждением и смеялся так же, а потом замахнулся, чтобы проверить: испугается или нет? Испугалась. Вздрогнула как припадочная. — Боишься?
Ей не надо было отвечать, чтобы он понял. Она побежала плакаться мужу. Отец лишил Вила машины и всех карманных денег.
— Он меня тоже уже наверняка ненавидел, а Крис меня боялся, хотя повода я не давал. Надо было валить, пока сам в психушку не поехал. Или еще куда. С такой-то наследственностью. В тюрьму не хотелось тем более. Пожить спокойно — да. Там это было невозможно.
Он думал, его отъезд для них обоих будет облегчением. Он нашел подработку, чтобы копить деньги на билеты, усиленно учил английский, собирался поехать к Дирку.
— Это был прям счастливый билет. Тут родственники у него живут, и квартира была отцовская. Мы с ним еще в школе мечтали уехать. Я — просто сбежать, а ему нравилось здесь, он сюда часто ездил на каникулах. Он первым уехал, поступил, ждал меня два года.
Оставалось лишь одно «но» — взять с собой Криса Вил не мог.
Потом была последняя капля. Мать нашла тайник в диванной подушке, вытрясла весь пух и сожгла деньги — все, что он откладывал с пятнадцати лет. Оставив в насмешку обгорелые клочки, она пришла поглумиться:
— Что, навыдумывал? Куда собрался? Кто тебе это позволит? Будешь учиться, где отец скажет, помогать ему будешь и женишься. Найдем тебе какую-нибудь идиотку голубых кровей, посмотрим, как она с тобой измучается, с таким «красавцем».
Надо было эту суку валить, прям прозрение на него снизошло. Если от чьей-то смерти все вздыхают с облегчением, убийство все еще считается грехом?
Он и сам не понял как, просто ударил ее в лицо. Она вдруг упала... кровь брызнула у нее из носа и заляпала всю грудь. Вил схватил с тумбы зарядку от ноутбука, натянул провод и накинул ей на шею.
— Как же она орала! До сих пор помню и вспоминаю с удовольствием. Крис прибежал на ее вопли. Оттащил меня, уговаривал жизнь себе не ломать. Иногда думаю: зря эту шмару не добил, а в другой раз думаю: да пошла она! Хорошо, что не замарался. Утром она сразу в полицию побежала, побои снимать. Если бы не отец Дирка, он тоже Bulle, я бы сел. Мы с Крисом у них дом были уже как родные. Они помогли уехать, мать его мне отдала свою заначку на черный день. Все! Занавес. — Вил с жадностью взглянул на Ви. — Ну как? Теперь довольна?
— Спасибо, что рассказал.
Он поднял на нее глаза.
— Рад, что тебе понравилось.
— Не понравилось.
— Теперь спрашиваю я. Вопрос простой, и я его уже задавал. Я тебе противен?
Вил знал ответ, но слишком хотел услышать правду. Голос у Виви ослаб так, что глушились звуки.
— Разве ты не знаешь?.. — опять переводила стрелки. Это уже было нечестно. Сжалившись над его сердцем, она добавила: — Нет. Иначе ты бы здесь сейчас не сидел. Я бы не разговаривала с тобой вообще и не позволила бы... Но это ничего не меняет.
Он приподнялся, чтобы сесть на кровать, а Виви нервно отодвинулась, увеличивая дистанцию. Не успела. Его пальцы сразу обрисовали поверх футболки изгибы ее фигуры.
— Я же сказала! Без рук!
— Хорошо, — повиновался Вил, нависая над ней и до последнего продлевая момент. — Без рук, так без рук.
Недолго думая, он наклонился и поцеловал ее в шею. Ви притихла. Секундная растерянность и у него снова получилось перехватить контроль. Еще не привыкнув, что она могла так легко сдаваться, он тоже соображал с опозданием.
Виви подалась назад, выгибая спину, и уперла ладонь ему в кадык.
— Не надо. — Ее взгляд затерялся в складках покрывала. — Я не хочу.
— Не верю. — Она вновь притворилась немой, но безразличной притвориться не получилось. Кровь била ей в лицо и стучала в сердечных мышцах. — Чувствую же, что хочешь.
— Ну и что? Даже если хочу, дальше что? Зачем это? Все станет хуже. И мне будет еще сложнее. Я не останусь здесь надолго — школа закончится, и я уеду. Учиться.
— Ты можешь учиться здесь, у нас есть колледж.
«Или я могу забрать тебя с собой».
— А ты можешь найти себе кого-то более подходящего для интрижки, которая ничего не значит.
— С чего ты взяла? В гараже я тебя просто поддержал, а то бы жрала себя из-за ерунды. Чтобы это ничего не значило, хочешь ты, а не я.
— Из-за ерунды!
— Видишь. Почему для тебя это такая трагедия?
Ви сжалась, будто он занес над ней кулак, и опустила плечи.
— Если тебя волнует девушка какая-то, мой косяк. Не хотел, чтобы ты знала. И не хотел, на самом деле, чтобы было за что оправдываться. Я был пьяный, вот и все.
— Звучит отстойно. И «я был пьяный» — это не оправдание.
— Но и ты не то чтобы давала мне надежду.
— Я и сейчас ее не даю. Просто...
Вил подхватил ее — легкую, дрожавшую от его близости — и уложил на подушку. Постель была облачно-мягкая, пахла свежестью чистого белья.
— После Мел, не считая этой промашки, у меня в квартире ни одна женщина не была. Кроме тебя. Я уже почти год живу один. Совсем один. Сам себя виню, что вот... не удержался.
— У тебя на все один ответ, Фойербах. Не удержался. А Мел? Ее ты больше не любишь?
— Любил. Вроде. И ждал, что она вернется. Это было давно.
— А теперь что?
— Теперь я ползаю вокруг тебя на коленях, а ты меня совсем не жалеешь.
— Я не просила тебя вставать на колени.
Ви позволила ему только миг превосходства и, скользнув меж его рук, высвободилась и привстала на локтях, вынуждая Вила отдалиться.
— Ты какая-то неуловимая! — усмехнулся он. — То сбегаешь, то гонишь меня. Вроде уже поймал, а ты опять! Выкручиваешься.
— Я так не могу! — сказала она. Тяжелые пряди темных волос рассыпались по плечам.
— А как можешь?
Он своровал с ее губ дыхание, заставил им поделиться.
«Я так не могу», — сказала она, а руки жадно обхватили его шею.
«Я так не могу», — сказала она, но поддалась, когда он прижался к ней.
«Я так не могу», — сказала она, отвечая на поцелуй, и забылась в его объятиях.
Задним числом Вил еще помнил, что не должен был позволять себе слишком много, но пальцы его не слушались. Он хотел дотрагиваться до нее. Хотел запомнить ее кожу наощупь и сладкий вздох, вырвавшийся наружу, когда он на секунду подался назад, разорвав поцелуй.
Ладони, обхватывающие ее ноги в ямках под коленями, поползи вверх, к бедрам, к краю футболки, к тонкому хлопку белья... Ви напряглась, и Вил, ощущая ее тревогу, остановил себя. Чуть приподнявшись, чтобы не давить своим весом и видеть ее лицо, он запустил руку ей в волосы, придержав шею.
У него уже стоял и не заметить это было невозможно. Может, она поэтому и занервничала.
— Был у тебя кто-то? До того, как...
Что он спрашивал? Наверняка нет, с ее-то характером, со строгостью, с которой она выговаривала ему замечания.
— Я с тобой спать не собираюсь.
— Расслабься. Сказал же — ничего не будет, если не хочешь. Я не такой ублюдок, как ты надеялась. Но если ты все-таки хочешь... — улыбнулся он и языком прочертил полосу, скользя от подбородка до ворота футболки. Ви увернулась, стыдясь, что ей это понравилось. — Надо понимать, что позволено. Необязательно заниматься сексом, чтобы доставить друг другу удовольствие. Я могу и...
— Замолчи! Ничего не нужно.
Он не настаивал. Ему нравилось даже просто лежать в этой комнате, где все вокруг хранило на себе отпечатки ее рук. И он сам теперь — тоже.
Когда Вил вышел в прихожую, на часах было около пяти утра. Там он несколько минут стоял как очумевший, будто из любопытства сунул пальцы в розетку и поймал разряд тока. Не помня даже собственного имени, он заглянул в гостиную. Эрик сопел, подпирая макушкой темную кляксу кота, растекшуюся по подлокотнику.
В спальне у друга Вил рухнул на кровать, но та была какая-то странная... как только он прилег, она сразу оторвалась от пола и закачалась в разные стороны. Вил попытался закрыть глаза, но видел комнату сквозь веки. Сердце у него в груди надрывалось, вспомнив, каково это, когда тебя целует девушка, о которой ты думал так долго. Он и теперь не мог перестать. Крутил в голове их разговор и все, что последовало за ним, на повторе.
«Как тут заснешь!»
Да ему и не хотелось спать. По ощущениям, он мог бы сделать два оборота вокруг планеты всего за пару минут, с корнем вывернуть дом или давать энергию вместо электростанции.
Совесть тоже очнулась и зашептала на ухо:
— Она в чем-то права... Ты убедился, что ей не все равно, и что теперь? Почему не сказал, что уедешь? Побоялся, что она, не слушая, выгонит тебя тут же, что разозлится? Почему ты до сих пор не уехал? Надо было еще в тот день! Растягиваешь, пока Фрэнк под тебя роет. Ты не сможешь забрать ее с собой. Даже если она согласится, это не вариант.
Школа, понедельник, 12:27
Рождественские праздники закончились. Год снова стартанул, перемалывая дни, попавшие под колеса. В столовой Ник подслушал, что в школе видели Фойербаха. Поев на скорость, он быстро проглотил печеную фасоль в томатном соусе, и побежал к кабинету немецкого, на ходу запивая соком шоколадный кекс. Обеденная перемена хоть и была длиннее обычной, ее все равно вечно не хватало. На лестнице учительница по литературе так медленно ползла, что хотелось дать ей ускорительного пинка.
— Не бегать! — крикнула она ему вслед. — Мортон! Шагом! И заправь рубашку!
— Да, мэм, — ответил он громко, а потом тихо добавил, передразнивая: — И зАпРаВь рУбаШкУ! Тьфу!
Сделав вид, что послушался, он целый фут прошел спокойно. Правда, как только надзирательница скрылась из поля зрения, побежал снова.
Класс был не заперт. Ник дернул ручку и бесшумно приоткрыл дверь. Фойербах сидел за учительским столом, откинувшись на спинку кресла, и смотрел, как редкие снежки плясали за стеклом в вальсе с ветром. Пахло душистым кофе. Сам кабинет никак не мог проснуться после долгого отсутствия своего хозяина.
— Герр Форбах! — тихо позвал Ник, но его не услышали. Вильгельм даже не двигался, лишь иногда делал очередной глоток и снова принимался что-то разыскивать в воронке снежной бури. Ник прикрикнул: — Герр Фербах!
Тот обернулся, вздрогнув.
— Здрасьте! — заулыбался Ник во весь рот. — Можно? Вот услышал, что вернулись, хотел узнать, как дела у вас? Болели, да?
Фойербах отставил кружку подальше от документов. Ник думал подглядеть, что он черкал на своих важных бумажках с таким вдумчивым видом, но Вил встал, отрезав ему путь для подглядываний, и начал врать про простуду. Ухмыляясь про себя, Ник слушал молча, пусть и заметил у него на левом веке ободок из желтых крапинок. Словно кто-то обмакнул кисть в пыльцу и мазнул по коже.
— Сам-то где был?
— А, так это... тоже болел перед Рождеством. Дома сидел.
Тяжелая рука опустилась Нику на плечо и, крепко сжав пиджак, осталась лежать у шеи. Он напряженно посмотрел на учителя снизу-вверх, но не смог вычислить, в чем дело. Фойербах улыбался через силу, а глаза, как две подтаявшие льдинки, все равно пропускали тоску.
— У вас случилось чего? — спросил Ник, подавшись ближе. — Может, чем помочь вам? Вы скажите, чем смогу...
Фойербах отрицательно мотнул головой:
— Я скоро уеду, Ник.
— В отпуск собрались? — бесхитростно уточнил он, но по жалостливому взгляду сразу уловил, что ошибся. — О... понял...
Эта новость с размаху врезала ему по коленкам отбойным молотком. Стало больно моргать. Все внутри задрожало. Он сжал в кулак остатки душевных сил.
— И надолго?.. Как же вы тут все оставите?
— Пока не знаю, — Фойербах ласковым жестом взъерошил ему волосы. — Еще не еду, я тебе на будущее сказал, вдруг не успею попрощаться.
Надо было ответить что-то, вот только все слова разбежались куда-то, попрятались по закоулкам памяти. Ник пихнул руки в карманы и уставился в пол.
— Скучно тут без вас будет.
Вил хлопнул его по спине.
— А я тебе подарок не подарил. Помнишь, обещал? С Рождества в шкафу лежит.
Он отошел, а Ник так и смотрел себе на ботинки. Теперь день не скрасил бы никакой сюрприз. Как жаль, что нельзя было попросить Фойербаха остаться! Как жаль, что он не мог быть постоянной частью его жизни.
— Вот, — сказал Вильгельм, протягивая ему подарок. Ник сперва ничего не разобрал, видя только шашки паркета, а потом отпрянул.
— Да вы что, герр Форбах!.. Я не возьму.
Скейтборд был красивый как с картинки. Колесики еще блестели, а на обратной стороне всеми цветами радуги переливался забавный рисунок с ожившими машинами. Ник равнодушно изучал их, не зная, как реагировать.
— Возьмешь! Уже деньги потрачены.
Конечно, Ник мечтал о доске, но, признаться честно, не верил, что Фойербах ее подарит. И даже решил — к лучшему. Новый скейт снова придется беречь, сдувать пылинки, снова придется прятать его от родителей, чтобы отец не продал, а мать не сгорала от стыда, вешая на сына клеймо воришки. Вряд ли она бы поверила, если бы Ник объяснил, откуда взялась доска, однако ноги мечтали снова нестись наперегонки с ветром. Руки до онемения вцепились в доску. Гриптейп лизнул их почти как шершавый кошачий язычок.
— Спасибо! Вы — настоящий друг.
Их прервал звонок. Ник попрощался и уже шагнул к двери, но что-то невидимое дернуло его за рукав. Повернувшись, он увидел, что Фойербах стоял, по-прежнему смотря ему вслед, и, не думая ни секунды, Ник рванулся к нему в объятия. Вил был огромный как дерево, которое вдруг склонилось, чтобы укрыть его своими ветвями.
— Я вас не забуду!
— Я еще не помер, — засмеялся он. — И еще не уехал, а ты уже сопли развесил. Иди давай, учись!
Оставшиеся три урока Ник отсидел с каторжным трудом, но от учебы был далек. Мысль о том, что Фойербах может уйти из его жизни так же неожиданно, как и появился, до этих пор ни разу не попадавшая к нему в голову, теперь была как дробь, которая внезапно пронзила спину. После завершения учебного дня он наткнулся в коридоре на Галку. И, на удивление, не то чтобы обрадовался. Вся голова у него теперь была занята отъездом Фойербаха и осознанием собственного бессилия. Ничего он с этим не мог поделать, даже если бы поставил себе такую цель. Нужно было только смириться.
Остановившись рядом с Галкой, он какое-то время наблюдал, как она в совершенном одиночестве обувала сапожки на крошечном каблучке, а потом задумался, куда же делась стайка смеющихся сплетниц, сопровождавших ее тут и там. Точнее, наоборот. Это она ходила за ними по пятам.
— А где твои подружки?
Бриджит аккуратно заправила под шапку выбившиеся волоски.
— Они мне не подружки, — сказала она, со всей серьезностью заглядывая ему в глаза. — Я решила, что мне не нужны такие друзья.
Ник изумленно и радостно встрепенулся. Они пошли к выходу вместе, почти касаясь друг друга локтями. Чтобы казаться выше, Ник выпрямил спину. Бриджит окинула его недоумевающим взглядом.
— Зачем тебе доска в такой гололед? Ты что, с-у-м-а-с-ш-е-д-ш-и-й? — она так смешно выговорила каждую букву, что даже не хотелось обижаться.
Перед ними выросла дверь, и Ник бросился вперед с мыслью: «это мой шанс!», но та оказалась тяжелее, чем он рассчитывал, и чтобы открыть ее, пришлось напрячься. Чувствуя, как от натуги лицо пульсировало хлынувшей к нему кровью, Ник оттолкнул ручку, что было мочи:
— Прошу! — сказал он, давясь улыбкой.
Галка вытаращилась на него как на восьмое чудо света. Ник мечтал испариться, но отступать было уже некуда, поэтому он решил окончательно сорваться с рельсов и предложил проводить ее до автобусной остановки. Бриджит ему не отказала.
«Что?!» — вскрикнул он внутри себя со всей дури, стараясь, чтобы это никак не сказалось на его лице. Только чувствовал уже, что рот пополз в разные стороны от дебильной улыбки, сдержать которую было невозможно.
Бри шла рядом с ним с переменным успехом избегая скользких участков дороги. Вот бы поскользнулась все-таки и схватилась за него, чтобы не упасть. Или, может, он бы вовремя вытянул руку и удержал ее от падения. Это было бы то, о чем говорил Фойербах: джентльменство. Но Бриджит, как нарочно, шла достаточно уверенно и даже умудрялась рассказывать, как провела каникулы. Ник ловил каждую деталь.
— А пойдем я тебя пончиком угощу? — спросил он, когда они пошли по улице, все еще украшенной праздничными гирляндами. Совсем осмелев, он даже не почувствовал, как жар прилил к пояснице. — В парке такие вкусные, язык проглотишь!
Но Галка пропустила вопрос мимо. Она по-шпионски хитро наклонилась вперед, чтобы ее было не разобрать за фигурой друга.
— Смотри! — сказала она, перебросив взгляд через пешеходный переход. — Там Фойербах! — Ник не успел даже глянуть в ту сторону: — С ним что, Ви?
Он не смог сразу увидеть их в толпе у кафетерия и длинного ряда бесполезных магазинов. Стоя у своей облупленной тарахтелки, Вильгельм курил, положив руку спутнице на плечо. Хоть Виви и нацепила капюшон до самого подбородка, куртка и ботинки узнавались легко.
Бриджит искренне недоумевала:
— Почему он ее обнимает?
«Во дает! — подумал Ник, не без тени гордости. — Смог!»
Вильгельм наклонился к Ви, кусавшей гамбургер, завернутый в бумагу, и тоже откусил от него, придерживая ее за запястье.
— Только погляди, какой молодец! — едко усмехнулся он. — Вообще не отдыхает! Взял подработку! Даже после занятий уроки дает. Только учениц берет по одиночке... Ну, все равно! Трудяга!
Бриджит нахмурилась, не поняв шутки, потому что не была настроена смеяться.
— Какие уроки, Заяц? Ви вроде не ходит на немецкий.
— Что непонятного? Фойербах не может удержать своего дракона в штанах. Видать, у него здоровенный х... — гыгыкнул Ник, наглядно отмеряя размер на предплечье. — Раз уж даже Виви!
Галка зажала уши.
— Фу-у-у! Перестань! Не может быть!
Они — Бриджит в полном шоке, а Ник даже с некоторой радостью — понаблюдали еще чуть-чуть. Бри сурово надула губы.
— Это плохо.
В целом, они не делали ничего криминального. Подумаешь, учитель после уроков подвозит ученицу на своей машине и ест из ее рук. Что тут такого страшного? Вот он ничего страшного не видел, он вообще не видел ничего, он был слеп и нем, он был глух как оглушенная рыба. Они вообще могли обознаться. Кто же докажет и где эти доказательства?
— Чего? Любить друг друга?
— Он же учитель... А она еще учится, он взрослый уже, а она — нет. Сколько ему лет? Тридцать?
— Какие тридцать, ему двадцать шесть только в этом году будет. Тридцать! Он че, на старика похож? Она не ребенок, он еще не старый.
— Ты за него заступаешься, потому что он тебе нравится, он тебя выделяет. Будь это кто другой, ты бы так же сказал?
— А тебе он разве не нравится?
— Нравится, но разве мы не должны кому-нибудь сказать об этом?
— Ага! Ни за что! Я Фурбаху срать не буду, а у Ви своя башка есть. Да и че! У них реально любовь, может! Короче, сами пусть разбираются, еще связываться с ними!
От этого предложения Ник стал чрезвычайно злой. Они вот мимо пройдут, а кто-то другой возьмет и стукнет! Он достал телефон и написал Ви самое гневное сообщение, на которое был способен:
«давайте!1!»
«еще засоситесь там шоб вас весь город увидел!»
«вы че дебилы? не можете подальше от школы отъехать?!»