Тень третьего лишнего
Дверь спальни Миры не просто открылась — она ударилась о стену с грохотом, предвещающим бурю. Каспиан стоял на пороге, стягивая галстук рывком, будто тот его душил. Пиджак был брошен где-то в коридоре, белая рубашка расстегнута наполовину.
— Он плакал, Мира, — его голос был опасно тихим, вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Твой «золотой мальчик» пустил слезу, когда я просто прижал его руку к столу. И это... это ты когда-то пускала в свою постель?
Мира вскочила с кровати, прижимая к груди шелковую простыню.
— Каспиан, я же сказала, это в прошлом! Зачем вы поехали туда? Вы только всё усложнили!
Каспиан в три шага преодолел расстояние между ними. Он схватил её за плечи и повалил обратно на подушки, нависая сверху всей своей сокрушительной массой. Его колено раздвинуло её ноги, фиксируя её на месте.
— Усложнил? — прорычал он ей в губы. — Он посмел произнести твое имя так, будто оно принадлежит ему. Он хвастался тем, как тебе было с ним «хорошо». Расскажи мне, Мира... Неужели его неопытные руки могли дать тебе хоть малую долю того, что могу дать я?
Он грубо перехватил её запястья одной рукой, поднимая их над её головой. Его вторая рука медленно, с намеренной жестокостью, проскользила от её колена вверх по бедру.
— Тебе не хватало романтики? Его нежных слов? — Каспиан впился поцелуем в её шею, оставляя яркую метку прямо над пульсом. — Я не умею быть нежным. Я умею только владеть.
В коридоре послышались шаги и приглушенный смех. Маркус, судя по звуку, прислонился прямо к двери спальни.
— Эй, Кэп! — его голос просочился сквозь дерево, сочась сарказмом. — Если ты там пытаешься доказать ей, что сорок лет — это новые двадцать, не забудь про разминку! Леон говорит, что слышит, как у тебя суставы скрипят от усердия. Мира, детка, если он начнет засыпать на середине процесса — просто толкни его, это возрастное!
— Маркус, — голос Каспиана сорвался на рык, не отрываясь от кожи Миры. — Вон отсюда, пока я не скормил тебя собакам!
— Ухожу, ухожу! Леон, пойдем, тут происходит акт «исторической реконструкции страсти». Мешать нельзя — артефакты хрупкие! — Смех Маркуса удалился вглубь дома.
Каспиан снова посмотрел на Миру. В его глазах было столько боли и одержимости, что у неё перехватило дыхание.
— Скажи это, — выдохнул он, касаясь её губ своими. — Скажи, что он был никем. Что ты принадлежишь только мне. Каждой клеткой. Каждым вдохом.
— Только вам, Каспиан, — прошептала она, запуская пальцы в его густые, тронутые сединой волосы на висках. — Всегда были только вы.
Эту ночь они провели на грани: между ненавистью к его прошлому и жаждой их общего будущего. Каспиан брал её так, будто пытался выжечь из неё саму память о других мужчинах, доказывая, что опыт — это самое опасное оружие в руках влюбленного дьявола.