20 глава
Апрель ворвался в пригород Сеула вместе с первыми грозами. Воздух был тяжёлым от запаха влажной земли и распускающейся магнолии. Миён, чей живот к сороковой неделе казался ей огромным шаром, притягивающим всё земное притяжение, медленно переставляла ноги по гостиной.
Чонсон не отходил от неё ни на шаг. Он превратился в живой секундомер: его телефон всегда был заряжен, бак в семейном фургоне — полон, а сумка для госпиталя стояла у самой двери. Он даже выучил кратчайший путь до клиники, зная каждую кочку и каждый светофор.
— Чонсон-а, сядь... — Миён тяжело опустилась в кресло. — Ты мелькаешь перед глазами уже целый час. От того, что ты поправил подушку в десятый раз, я не рожу быстрее.
— Я просто проверяю готовность, — он виновато улыбнулся, но в его глазах читалось такое напряжение, словно он готовился к решающему сражению. — Хочешь воды? Или включить музыку?
— Я хочу, чтобы ты просто... — Миён внезапно замолчала. Её лицо резко побледнело, а рука крепко вцепилась в подлокотник кресла. Она замерла, задержав дыхание.
Чонсон мгновенно оказался рядом на коленях.
— Миён? Это оно?
Она не отвечала около сорока секунд, тяжело и шумно выдыхая через нос. Наконец, её плечи расслабились, и она откинулась на спинку.
— Кажется... да. Это было не похоже на тренировочные. Намного сильнее.
Чонсон посмотрел на часы. «19:42».
— Засекаем. Не паникуй. Я здесь.
Следующие три часа превратились в испытание для обоих. Схватки нарастали, становясь всё короче и интенсивнее. Чонсон был само спокойствие — по крайней мере, внешне. Он помогал ей дышать, растирал поясницу и шептал ласковые слова, хотя внутри его колотило от страха за неё.
— Чонсон... — Миён вцепилась в его плечо во время очередного приступа боли. Её ногти впились в его кожу сквозь ткань футболки. — Очень больно. Сильнее, чем я думала.
— Знаю, маленькая, знаю. Дыши вместе со мной. Вдох... выдох... — он осторожно вытирал капельки пота с её лба. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Скоро мы встретимся с ним. Помни об этом.
Когда интервал между схватками сократился до пяти минут, Чонсон понял: пора. Он аккуратно помог ей надеть пальто, подхватил сумку и, почти неся её на себе, довел до машины.
Дорога до госпиталя была похожа на замедленную съемку. Ночной город за окном мелькал огнями, а в салоне фургона было слышно только тяжёлое дыхание Миён и тихий голос Чонсона, который продолжал говорить с ней, не отпуская её руку даже во время вождения.
— Почти приехали, Миён-а. Ещё немного. Держись за мою руку.
В приемном покое всё закрутилось с бешеной скоростью. Медсестры, каталка, яркий свет ламп. Чонсона пытались остановить в дверях родильного отделения, но он посмотрел на дежурного врача тем самым взглядом, которым когда-то заставлял замолкать целые советы директоров.
— Я иду с ней, — отрезал он. Голос был тихим, но в нём была такая власть, что никто не решился спорить.
В родильном зале время словно остановилось. Часы на стене тикали, отсчитывая минуты самой важной сделки в жизни Пака Чонсона. Он не отходил от изголовья кровати Миён. Он позволял ей сжимать свою руку так сильно, что его пальцы онемели, он смачивал её губы водой и шептал: «Я здесь. Я никуда не уйду. Ты сможешь».
— Я больше не могу, Чонсон! — вскрикнула Миён в момент пика боли. — Я не справлюсь!
— Можешь, — он прижался своим лбом к её мокрому от пота лбу. — Ты справишься. Ты даришь жизнь. Это самое великое, что может сделать человек. Посмотри на меня. Смотри мне в глаза.
И она смотрела. В этих тёмных, глубоких глазах мужа она видела такую непоколебимую веру в неё, такую любовь и такую силу, что её собственный страх начал отступать.
— Ещё немного, Миён! — голос врача доносился словно издалека. — Последнее усилие!
В 03:15 ночи тишину операционной разорвал резкий, тонкий и такой долгожданный крик.
Чонсон замер. Мир вокруг него просто перестал существовать. Он видел только крошечное, сморщенное, розовое существо, которое врачи осторожно положили на грудь Миён.
— Это мальчик, — прошептала медсестра.
Миён, изможденная, почти лишенная сил, прижала к себе этот маленький комочек и заплакала — на этот раз от облегчения и безграничного счастья. Чонсон опустился рядом с ними на колени. Он смотрел на свою жену и своего сына, и по его лицу — лицу бывшего сурового бизнесмена — катились слёзы.
— Спасибо... — прошептал он, целуя пальцы Миён. — Спасибо тебе за всё.
Он осторожно коснулся крошечной ручки сына, и тот внезапно обхватил его мизинец своим крохотным кулачком. В этот момент Пак Чонсон понял: всё, что он делал до этого дня, вся его погоня за деньгами и властью, была лишь подготовкой к этой секунде. К этому маленькому касанию.
У него больше не было корпорации. Но у него был этот дом, эта женщина и этот новый человек, в жилах которого текла его кровь.
— Как мы его назовем? — тихо спросила Миён, не сводя глаз с сына.
Чонсон посмотрел в окно, где над Сеулом занимался первый рассвет. Небо становилось прозрачным и чистым.
— Минхо, — сказал он. — «Светлый и сильный». Как наш свет в этом доме.
Миён улыбнулась и закрыла глаза, засыпая прямо там, в его руках. А Пак Чонсон продолжал сидеть рядом, охраняя их сон, зная, что теперь его жизнь окончательно и бесповоротно обрела свой истинный смысл