18 глава
Беременность Миён протекала не так гладко, как они надеялись. К концу первого триместра токсикоз сменился сильной слабостью, и врачи порекомендовали ей полный покой. Для деятельной Миён, привыкшей проводить часы за мольбертом, это стало настоящим испытанием, но для Чонсона это стало новой миссией — самой важной в его жизни.
Пак Чонсон превратился в идеального опекуна. Тот, кто когда-то отдавал приказы тысячам людей, теперь с такой же сосредоточенностью изучал составы органических чаев и выбирал самые мягкие подушки для беременных.
Одним дождливым вечером в октябре Чонсон вошел в спальню с подносом. На нем дымился домашний бульон и стоял стакан свежевыжатого сока.
— Миён-а, пора подкрепиться, — мягко сказал он, стараясь не шуметь.
Миён сидела на кровати, обложенная эскизами. Она выглядела изможденной: бледная кожа, темные круги под глазами, растрепанные волосы. Она попыталась взять ложку, но её пальцы заметно дрожали, и капля бульона упала на чистую простыню.
— Черт... — прошептала она, и её губы внезапно задрожали.
Чонсон тут же поставил поднос на тумбочку и присел рядом.
— Всё хорошо, это просто пятно. Я сейчас всё уберу.
Он взял салфетку и начал аккуратно вытирать ткань, но когда он поднял взгляд на жену, то увидел, что по её щекам текут крупные, беззвучные слезы.
— Эй, ну ты чего? — он нежно обхватил её лицо ладонями. — Тебе больно? Позвонить врачу?
Миён покачала головой, всхлипывая всё сильнее. Это была не просто минутная слабость, это был накопившийся за месяцы ком из страха, гордости и бессилия.
— Я чувствую себя... обузой, — выдавила она сквозь рыдания. — Посмотри на себя, Чонсон. Ты — Пак Чонсон. Ты должен вершить историю, менять рынки, летать на встречи. А вместо этого ты уже два часа вывариваешь этот бульон и вытираешь за мной пятна. Ты моешь полы, ты следишь за моими витаминами... Тебе не скучно? Тебе не хочется всё бросить и сбежать обратно в свой сияющий офис?
Чонсон замер. Он смотрел на неё с такой нежностью, что Миён стало еще больнее.
— Миён, посмотри на меня, — его голос был тихим и твердым. — Слушай внимательно. Я десять лет жил в мире, где «важным» считалось то, сколько нулей в контракте. Я думал, что я строю что-то великое. Но знаешь, что? Великое — это то, что происходит сейчас.
Он взял её руку и приложил к своей щеке.
— Когда я готовлю тебе этот бульон, я чувствую себя нужным по-настоящему. Не как функция, не как кошелек, а как мужчина, который заботится о своей семье. Это не скучно. Это... это честь для меня. Я не хочу вершить историю мира, я хочу вершить историю нашей семьи.
Миён закрыла глаза, продолжая плакать, но теперь это были слезы облегчения.
— Я просто... я так боюсь, что ты когда-нибудь пожалеешь о том, что выбрал меня и эту тихую жизнь.
— Никогда, — он притянул её к себе, бережно обнимая и стараясь не давить на живот. — Пожалеть о том, что я наконец-то научился чувствовать? Пожалеть о том, что я вижу, как растет наш ребенок? Это невозможно.
Он взял ложку и начал сам кормить её, медленно и терпеливо. Миён послушно ела, чувствуя, как тепло бульона и его заботы согревают её изнутри.
— Знаешь, — прошептал Чонсон, когда она немного успокоилась. — Сону-старший вчера звонил. Предлагал поехать с ним в строительный гипермаркет выбирать обои для детской. Сказал, что если я выберу что-то «дизайнерское и слишком дорогое», он их сам обдерет.
Миён слабо рассмеялась, вытирая глаза.
— И что ты ответил?
— Ответил, что я теперь эксперт по экономии, — улыбнулся Чонсон. — И что мы купим самые обычные бумажные обои с мишками, потому что ребенку плевать на бренд, ему важен цвет.
Он уложил её обратно на подушки, укрыл одеялом и еще долго сидел рядом, поглаживая её по руке, пока её дыхание не стало ровным. В ту ночь, глядя на спящую жену, Пак Чонсон окончательно понял: его самая большая победа не была зафиксирована на бирже. Она была здесь, в этой тихой спальне, в этом доверии и в этой хрупкой жизни, которую он теперь защищал превыше всего на свете.
Он больше не был Председателем. Он был мужем. И это было самым высоким титулом, который он когда-либо носил.