8 глава
Зима в Сеуле вступила в свои права, окрасив город в серые и стальные тона. Миён пыталась сосредоточиться на работе в своей новой студии, но сообщение от Чонсона, прочитанное после прогулки с сестрой, жгло ей сердце. Он был там. Он следил за ними. Он видел, как она смеялась с племянником, и как Сону-старший по-братски хлопал бы его по плечу, будь он рядом.
Прошло ещё несколько дней. Миён начала замечать, что её жизнь превратилась в странный танец с тенью. Куда бы она ни пошла, возникало ощущение, что мир вокруг неё подозрительно дружелюбен. В кофейне ей внезапно давали «дегустационный сет» бесплатно, такси приезжало за две минуты даже в ливень, а арендодатель вдруг позвонил и сообщил, что решил снизить плату, потому что «вы такая тихая жиличка».
— Это невыносимо, — прошептала она, глядя на очередную корзину фруктов, оставленную под дверью «от анонимного поклонника».
Она знала, чьи это методы. Чонсон не умел просто извиняться — он умел менять реальность под нужды того, кого любил. Но для Миён это было сродни удушению шелком.
В среду вечером она не выдержала. Она оделась во всё черное, словно шла на похороны своего брака, и поехала не в офис «JS Holdings», а к их старой квартире. У неё всё еще был ключ.
Она вошла тихо. В квартире было темно и удивительно холодно. Чонсон не включал отопление? Или он здесь больше не жил?
Миён прошла в гостиную. На журнальном столике стояла всё та же недоеденная банка тунца — она засохла и выглядела как памятник их последнему вечеру. Рядом лежал её старый шарф, который она забыла в спешке.
Она услышала шорох на балконе. Сдвижная стеклянная дверь была приоткрыта, и в комнату врывался морозный воздух. На балконе, в одном тонком свитере, сидел Чонсон. В руке у него была зажженная сигарета — она никогда не видела, чтобы он курил.
— Ты простудишься, — сказала она, остановившись у порога.
Он вздрогнул, но не обернулся. Его плечи, которые всегда казались ей незыблемой скалой, сейчас выглядели поникшими.
— Здесь... пахнет тобой, — глухо произнес он. — В главном особняке пахнет антиквариатом и пустотой. А здесь — лавандовым кондиционером для белья и твоим чаем.
Миён подошла ближе, кутаясь в пальто.
— Зачем ты это делаешь, Чонсон? Фрукты, такси, скидка на аренду... Ты думаешь, я настолько продажна, что вернусь из-за комфорта?
Он, наконец, повернулся. В тусклом свете уличных фонарей его лицо казалось изрезанным тенями. Глаза ввалились, на щеках проступила щетина.
— Я не знаю, как по-другому, — признался он, и в его голосе прозвучала такая обезоруживающая беспомощность, что Миён на миг забыла о своей обиде. — Я всю жизнь решал проблемы ресурсами. Если кто-то недоволен — купи его лояльность. Если кто-то грустит — построй ему парк. Я разучился быть просто человеком, Миён. Я думал, что если сделаю твою жизнь легче, ты перестанешь злиться.
— Мне не нужна легкая жизнь. Мне нужна честная жизнь, — она присела на край кресла. — Сегодня Сону-старший спрашивал о тебе. Он хотел позвать тебя на рыбалку в эти выходные. Он до сих пор думает, что ты парень со склада, у которого ломается машина.
Чонсон горько усмехнулся.
— Я бы отдал все свои акции за то, чтобы поехать с ним на эту чертову рыбалку и просто обсуждать червяков и старые удочки. Но если я поеду, за нами последует три машины сопровождения, а водоем придется перекрывать водолазам.
— Почему ты не сказал мне в самом начале? — этот вопрос мучил её больше всего. — Когда мы только встретились.
— Потому что в тот вечер в кафе... — он затушил сигарету и посмотрел на свои руки. — Ты ругалась с официантом, потому что он пытался обсчитать тебя на две тысячи вон. Ты была такой живой, такой настоящей. А я только что вышел со встречи, где мы обсуждали слияние, которое лишило работы пятьсот человек. Я посмотрел на тебя и понял: если я скажу, кто я, ты посмотришь на меня так же, как на того обманщика-официанта. Презрительно. И я струсил. Я захотел украсть немного твоей чистоты.
— Ты не украл, Чонсон. Ты её отравил, — Миён почувствовала, как к горлу подступают слезы. — Каждый раз, когда я гордилась тем, что мы накопили на новый пылесос, ты, наверное, задыхался от смеха внутри.
— Никогда, — он резко встал и подошел к ней, опускаясь на колени прямо на холодный пол. — Клянусь тебе всем, что у меня есть. Те моменты, когда мы выбирали этот дурацкий пылесос, были самыми важными в моей неделе. Это было единственное время, когда я чувствовал, что я живу, а не выполняю функцию председателя. Миён, я не играл в бедность. Я пытался спастись в ней. От самого себя.
Миён смотрела на него сверху вниз. Пак Чонсон, перед которым трепетали министры, стоял на коленях в дешевой квартире перед дизайнером-фрилансером. Это была сцена, достойная финала какой-нибудь драмы, но в реальности всё было гораздо больнее.
— Моя сестра... она любит мужа за то, что он надежен, — прошептала Миён. — Ким Сону никогда не врет ей, даже если ему больно или стыдно. А я... я не знаю, на чем построен мой дом. На песке или на твоих деньгах.
— Дай мне шанс, — он взял её за руку, и его пальцы были ледяными. — Я не могу отказаться от «JS Holdings» прямо сейчас — за мной стоят тысячи рабочих мест. Но я могу быть честным. Никаких «тайных» контрактов. Никаких слежек. Я уволю охрану, которая ходит за тобой по пятам, если ты пообещаешь, что будешь отвечать на мои звонки.
— Я не обещаю, что прощу тебя, — Миён медленно высвободила руку. — Но я обещаю, что не буду убегать.
Она встала и направилась к двери.
— И убери эту банку тунца. Она воняет.
Чонсон остался один в темноте квартиры, но на этот раз на его губах заиграла слабая, почти призрачная улыбка. Она не сказала «навсегда». Она не сказала «нет».
Он поднялся, подошел к кухонному столу и выбросил банку в мусорное ведро. Затем достал телефон и набрал секретаря Кима.
— Ким. С завтрашнего дня снимите наружное наблюдение за моей женой. Полностью. И подготовьте документы по передаче управления благотворительным фондом на её имя. Но... — он запнулся. — Но не отправляйте их ей. Просто держите наготове. Я хочу предложить ей это сам. Когда она будет готова меня выслушать.
Миён вышла на улицу. Машины охраны не было видно, но она знала, что они где-то рядом. Однако теперь это не вызывало у неё прежнего ужаса. Она посмотрела на свои руки и поняла, что до сих пор чувствует холод его ладоней.
Она зашла в круглосуточный магазин и купила две порции рамёна.
«Если он хочет быть обычным, — подумала она, — пусть привыкает, что за ошибки не платят чеками. За них расплачиваются долгими разговорами за дешевой лапшой».
Она вернулась в квартиру через десять минут. Чонсон всё еще сидел на кухне, глядя в окно. Когда он услышал звук открывающейся двери, он замер.
Миён поставила пакет на стол.
— Кипяток есть? — спросила она, не глядя на него.
Пак Чонсон медленно обернулся. В его глазах впервые за долгое время вспыхнул свет, который не имел никакого отношения к неоновым огням его корпорации.
— Есть, — ответил он, вставая, чтобы поставить чайник.
В эту ночь «Председатель Пак» перестал существовать. Остался только Чонсон, который учился заново заваривать лапшу и говорить правду — слово за словом, строя фундамент, который на этот раз должен был выдержать всё.
До рассвета оставалось ещё несколько часов, и им предстояло обсудить слишком многое, начиная от того, как он «устроил» её в швейцарское агентство, и заканчивая тем, почему Ким Сону считает его лучшим сантехником в семье. Но впервые за всё время между ними не было тени — только пар от горячей лапши и робкая надежда на то, что настоящая любовь способна выжить даже под обломками империи.