Кладбище плюшевых игрушек

Глава четвёртая, часть первая: Колики, ванна и нога, которая болела без раны

Дима открыл глаза от того, что кто-то кричал. Кто-то маленький, голосистый и совершенно безжалостный. Он сел на кровати, потирая слипающиеся глаза, и сразу понял: Элизабет. Дочь орала так, будто её пытали раскалёнными плюшевыми игрушками. На самом деле — колики. Врач в больнице предупреждала: первые месяцы живот будет болеть, малышка будет плакать, родители будут не спать. Это нормально. Но когда ты слышишь крик своего ребёнка в три часа ночи, слово "нормально" не работает.

Аня спала. Дима посмотрел на неё — жена лежала на боку, подложив руку под щёку, и выглядела такой уставшей, что будить её было бы преступлением. Роды выжали из неё все силы. Она заслужила отдых. Даже если этот отдых — всего пара часов тишины.

— Я сам, — прошептал Дима, вставая. — Я справлюсь.

Он подошёл к кроватке, осторожно взял Элизабет на руки. Маленькая, лёгкая, с красным напряжённым личиком. Она кричала, выгибалась, сжимала кулачки — явно было больно. Дима покачал её, положил на плечо, похлопал по спинке. Ничего не помогало. Тогда он вспомнил, что говорила врач: тёплая ванна, массаж животика, укропная вода. Укропной воды не было, массаж он делал как умел (наверное, неправильно), оставалась ванна.

Он взял Элизабет, понёс в ванную, осторожно опустил в тёплую воду, поддерживая головку. Крик стал тише. Потом превратился в хныканье. Потом — в тишину. Элизабет смотрела на него мутными глазищами, в которых уже начинала просыпаться какая-то осмысленность, и Дима почувствовал, как сердце разрывается от нежности. И от страха. Потому что этот маленький комочек был самой уязвимой вещью в мире, а мир вокруг был наполнен монстрами.

Он вытер дочку, укутал в чистое одеяльце, положил в кроватку. Элизабет крякнула, поворочалась и заснула — на этот раз крепко. Дима постоял над ней минуту, слушая её дыхание, потом тихо вышел из спальни.

Заснуть он уже не мог. Тело требовало отдыха, но голова работала на полных оборотах. Он прошёл на кухню, сел на стул, уставился на то место, где когда-то сидела сова. Пустота. Стол пустой, полицейских фуражек нет, скотча и верёвок тоже. Только два бледных круга на столешнице — следы, которые не оттирались.

— Куда ты делась? — спросил он вслух. — И зачем? И где теперь?

Ответа не было. Только тишина и серый утренний свет, начинающий просачиваться сквозь шторы.

А потом он это увидел.

За окном, на фоне бледного неба, пролетела тень. Птица? Нет, в Улан-Удэ в это время года птицы не летают такими низко. И не такие большие. Тень была похожа на человеческую — с распахнутыми крыльями, но при этом чересчур угловатую, неестественную. Она мелькнула и исчезла за крышей соседнего дома.

— Воображение, — сказал себе Дима. — Просто воображение. Усталость. Не спал толком.

Он встал, прошёл в ванную. Решил полежать в горячей воде — может, расслабится, и мысли перестанут метаться как загнанные звери.

Набрал воду. Разделся. Лег.

Вода была почти кипятком — такой, после которой кожа краснеет и тело становится ватным. Дима закрыл глаза.

Мысли летели роем. Сова. Григорий. Фуражки. Элизабет. Аня. Кладбище за окном. Силуэт на остановке. Пуговицы, пуговицы, пуговицы. Он почувствовал, что начинает проваливаться в забытьё — не сон, а так, полудрёма, когда ты ещё слышишь звуки, но уже не можешь пошевелить пальцами.

И тогда он открыл глаза.

В зеркале, висевшем прямо напротив ванны, было не его отражение.

Там стоял Григорий. В чёрном костюме, в белой рубашке, с пуговицами вместо глаз. Он смотрел прямо на Диму — если это можно было назвать взглядом. Лицо — бледное, как у покойника. Губы — серые. И улыбка. Та самая улыбка, которую Дима видел на записи.

— Тебе кажется, — прошептал Дима. — Это не он. Ты просто боишься.

Григорий в зеркале поднял руку. Помахал ему. Так же, как на записи. А потом подошёл ближе — прямо к стеклу, прижался к нему лицом, и пуговицы-глаза стали огромными, чёрными, бездонными.

Дима хотел встать из ванны, но тело не слушалось. Вода стала тяжёлой, как расплавленный свинец. Он смотрел, как Григорий выходит из зеркала — не разбивая стекла, не открывая двери, просто проходя сквозь него, как призрак.

В комнате запахло смертью. И старой тканью. И чем-то сладковатым, от чего хотелось кашлять.

Григорий приблизился к ванне. Наклонился. Дима хотел отодвинуться, но не мог. И тогда он почувствовал резкую, острую боль в ноге.

Он опустил глаза. На левой голени, чуть выше щиколотки, появилась рана. Не глубокая, но длинная — сантиметров пять. Кровь текла в воду, растворялась, окрашивая её бледно-розовым. Дима смотрел на эту рану и не верил своим глазам. Потому что рядом с ванной никого не было. Григорий исчез так же внезапно, как появился. Зеркало снова показывало только испуганное лицо самого Димы.

Но боль осталась.

Он наклонился, потрогал рану пальцем. Пальцы стали красными. Кровь была настоящей. Тёплой. Липкой. Но когда он поднёс руку к глазам, чтобы рассмотреть порез, рана исчезла. Прямо на глазах. Кожа затянулась, будто её никогда и не резали. Ни шрама, ни царапины. Только боль — такая отчётливая, такая реальная, что Дима охнул.

— Как? — прошептал он.

Ответа не было. Только капли воды срывались с крана, и где-то в спальне вздохнула во сне Аня.

Дима вылез из ванны, вытерся, натянул штаны. Нога болела. Не сильно, но ныла — так, будто по ней прошлись тупым ножом. Хотя никакой раны не было.

«Он может причинять боль, не оставляя следов, — понял Дима. — Может входить в наш дом через зеркала. Может исчезать когда захочет. И мы ничего не можем с этим сделать».

Он пошёл в спальню. Аня спала, раскинувшись, занимая три четверти кровати. Элизабет сопела в кроватке. Дима тихонько лёг рядом, обнял жену, прижался к её спине. Аня что-то пробормотала во сне и придвинулась ближе.

— Надо с этим разбираться, — прошептал Дима ей в затылок. — Нельзя откладывать. Он не остановится. Мы не можем жить в страхе.

Но это — завтра. Сегодня — только тишина, только тепло, только дыхание двух женщин, которые были всем его миром.

Он закрыл глаза и заснул — с болью в ноге, которой не было, и надеждой в сердце, которая ещё не умерла.

Глава четвёртая, часть вторая: Сон,

мастерская и рука об пилу

Дима открыл глаза. И сразу понял, что что-то не так. Во-первых, за окном было светло — слишком светло для того времени суток, когда он обычно просыпался. Во-вторых, кровати рядом с ним не было. Аня исчезла. Элизабет исчезла. Кроватка стояла пустая, одеяльце смятое, будто ребёнка вынули оттуда резко, наспех.

— Аня? — позвал Дима.

Тишина. Только звуки с улицы — какие-то непривычные, далёкие, словно записанные на старую плёнку. Он встал, оделся (почему-то в ту же одежду, что была на нём вчера, хотя он точно снимал её перед сном), и вышел из спальни.

Дом был пуст. Кухня — чистая, стол — без совы, без фуражек, без следов. Холодильник не гудел. Вода в кране не текла. Тишина стояла такая, что уши закладывало.

Дима вышел на крыльцо. И замер.

Двор был залит странным, неестественным светом. Не солнце — скорее, какая-то синеватая подсветка, будто небо натянули на экран и выбрали фильтр «сны». Всё вокруг выглядело реальным, но каким-то ненастоящим — слишком чёткие тени, слишком яркие цвета, слишком неподвижные деревья. Ни ветерка. Ни звука. Только где-то далеко, на границе слышимости, звенел колокольчик. Или плакал ребёнок. Или смеялся кто-то старый.

А потом Дима увидел его.

Возле старого дерева, которое росло у самого забора со стороны кладбища, стоял Григорий. Не тот, с пуговицами вместо глаз — нормальный. Живой. В своём обычном домашнем свитере, в тапках, с добрым, почти отеческим лицом. Только глаза у него были странные — пустые. Как у рыбы на рынке.

— Подойди, — сказал Григорий. Голос звучал глухо, будто из-под воды.

Дима шагнул вперёд. Он знал, что это сон. Понимал, чувствовал, но тело двигалось само, не слушаясь приказов. Страх был, но не тот, липкий и сковывающий, а какой-то далёкий, будто он смотрел на себя со стороны.

— Зачем ты следишь за нами? — спросил Дима, подходя ближе.

Григорий облизнулся. Дима заметил, что язык у него был чёрным, а слюна — густой и тягучей, как патока.

— За вас, — сказал Григорий, и его лицо начало меняться. Кожа стала серой, глаза ввалились, а на месте зрачков засверкали чёрные точки. — Вы меня убили. Из-за вас я стал таким. Вы полезли туда, куда не надо. В мою мастерскую. В мои дела. В мою жизнь.

Он шагнул вперёд, и Дима почувствовал запах — такой же, как в той, настоящей мастерской, когда они с Аней впервые зашли в дровяник. Кровь, старый мех, гниющие ткани. Смерть.

— Злость переполняет меня, — продолжал Григорий. — Я не могу умереть. Не могу жить. Не могу забыть. А знаешь, почему, Дима?

Дима молчал. Горло сдавило спазмом.

— Потому что вы меня сдали. — Григорий улыбнулся. Улыбка была кривая, ниточная, как у совы. — Потому что ты и моя дочь... вы предали меня. А теперь — пойдём со мной. Я тебе кое-что покажу.

Дима не хотел идти. Но ноги двинулись сами. Они прошли забор, пересекли дорогу, подошли к дровянику. Тому самому, из прошлого. Только теперь он стоял не в Петербурге, а здесь, в Улан-Удэ, на их участке. Будто его перенесло вместе со всеми тайнами.

Григорий толкнул дверь. Она открылась без скрипа — тихо, покорно. Внутри горел тусклый свет. Дима вошёл следом.

Мастерская выглядела так же, как в тот день: стол с окровавленной кожей, инструменты, швейные машинки, полки с пуговицами. Но на стене висела карта. Большая, старая, расчерченная красными нитками. На карте были отмечены точки — десятки, сотни точек. Каждая — место захоронения жертвы.

— Сорок четыре ребёнка, — сказал Григорий, встав рядом с картой. — Это только в вашем районе. А по всей стране? По всему миру? Я властвовал над ними. Я решал, кому жить, а кому умереть. Я создавал игрушки. Я создавал смерть. И вы... вы отняли у меня это.

Он повернулся к Диме. Его лицо снова стало человеческим — почти. Только в глазах плескалась такая глубокая, древняя ненависть, что Дима на секунду забыл, как дышать.

— Ты не выберешься из этого сна, — сказал Григорий спокойно, будто сообщал погоду. — Я убью тебя здесь. А там... там твоё тело просто не проснётся. Аня будет спать рядом и не заметит. А утром найдёт твой труп. Холодный. Окоченевший. С открытыми глазами. И будет плакать.

— Нет, — выдавил Дима.

— Да, — улыбнулся Григорий.

Он вытянул руку. Пальцы его стали длинными, как иглы, с металлическим блеском. Дима понял — наверное, это пила. Та самая, которой Григорий разделывал тела.

— Прощай, Дима.

И в этот миг — когда рука-пила уже занесена над головой, когда небо за окном мастерской погасло, а воздух стал вязким, как патока — Дима сделал единственное, что пришло ему в голову. Он не побежал. Не закричал. Не позвал на помощь.

Он ударил своей рукой об остриё пилы.

Боль была такой, что мир взорвался белым светом. Дима почувствовал, как лезвие входит в его плоть, разрезает кожу, мышцы, добирается до кости. Он закричал — не от страха, от боли. Кровь брызнула во все стороны.

И мир разлетелся на куски.

…

— Дима! Дима, проснись! Ты кричишь во сне!

Он открыл глаза. Настоящие. Комната была тёплой, за окном серело утро. Рядом сидела Аня, взъерошенная, в ночной рубашке, с Элизабет на руках. Девочка не плакала — смотрела на отца своими большими глазами и, кажется, улыбалась. Или просто пускала слюни.

— Ты так кричал, — сказала Аня тихо. — Я испугалась. Что тебе приснилось?

Дима потрогал свою руку. Цела. Ни пореза, ни шрама, ни крови. Только лёгкий след на ладони — царапина, будто от гвоздя. Чуть выше запястья.

— Сон, — сказал он хрипло. — Просто сон.

Он притянул Аню к себе, обнял, прижался лицом к её макушке. Элизабет оказалась между ними и издала довольный писк.

— Что мы делаем? — спросил Дима, чтобы отвлечься. — Я имею в виду — прямо сейчас.

— Лежим и смотрим телевизор, — ответила Аня, кивая на экран, где шла какая-то старая комедия. — Ничего не делаем. И это прекрасно.

— Да, — сказал Дима, глядя на телевизор, но видя перед собой только карту с красными нитками. — Это прекрасно.

Он прижался щекой к Аниному плечу, погладил дочку по спинке и закрыл глаза. Не спать — боялся снова провалиться в тот синий, неправильный мир. Просто — быть рядом. Чувствовать тепло. Слышать дыхание.

Но в голове стучало: «Он может убивать во сне. Он может проникать в сознание. Он не остановится».

И Дима знал, что с этим нужно что-то делать. Но не сегодня. Сегодня — только лежать, обнимать, смотреть телевизор. И слушать, как за окном кричат птицы, а не плюшевые совы.

Глава четвёртая, часть третья:

Возвращение в Краснодар, бабушки и

медведь в зеркале

Дима встал с кровати, потянулся и сразу подошёл к Ане. Она как раз закончила кормить Элизабет — девочка наелась, засопела и начала медленно закрывать глаза. Дима осторожно взял дочь на руки, чувствуя, как её маленькое тельце расслабляется в его ладонях.

— Иди к папе, — прошептал он. — Папа тебя уложит.

Он покачал её несколько минут, напевая что-то бессмысленное и тихое, а потом аккуратно положил в кроватку. Элизабет крякнула, повернулась на бок и заснула — по-настоящему, крепко, без колик, без криков. Дима постоял над ней, любуясь, потом повернулся к Ане.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

Они сели на краю кровати, и Дима рассказал всё. Про сон. Про синий мир. Про Григория, который привёл его в мастерскую. Про карту с красными нитками. Про пилу. Про руку, которую он ударил об лезвие, чтобы проснуться.

Аня слушала молча, не перебивая. Когда он закончил, она взяла его за руку и посмотрела прямо в глаза.

— Мы должны вернуться, — сказала она. — В Краснодар. В тот дом. В дровяник.

— Я знаю, — кивнул Дима. — Может быть, там остались ответы. Может быть, что-то, что мы пропустили. Или что-то, что Григорий не успел уничтожить.

— А заодно, — добавила Аня, и в её голосе впервые за долгое время появилась теплота, — покажем Элизабет бабушкам.

Дима улыбнулся. Мысль о том, что его мать и мать Ани увидят внучку, согревала даже в этом холодном, наполненном страхом мире.

Сборы заняли два часа. Это много, если у тебя только рюкзак и пара сменных футболок. Но когда у тебя трёхмесячный ребёнок, два часа — это рекорд. Памперсы, смеси, бутылочки, ползунки, распашонки, погремушка в виде зайца (не плюшевого, нормального пластикого — Дима проверил), несколько пелёнок, две шапочки, утеплённый комбинезон (хотя на улице был май, бабушки всегда мёрзнут). Аня собирала Элизабет с такой тщательностью, будто готовила её к космическому полёту.

Дима собирал себя. Джинсы, толстовка, паспорт, билеты. И тетрадь. Ту самую, синюю, со всеми записями. Сорок четыре имени превратились в сорок пять — они так и не выяснили, кто был сорок пятым. Тетрадь поехала с ними.

Аня заказала билеты через приложение — два взрослых, ребёнок бесплатно. Счастье, что в 1879 году уже были самолёты. Шутка. В их реальности теперь был и 1879, и 2024, и Улан-Удэ, и Краснодар, и плюшевые монстры. Время текло криво, но Дима перестал этому удивляться.

Они вышли из дома. Кладбище снова смотрело на них своими крестами, но сегодня Дима не обернулся. Он смотрел только вперёд — на автобус, который вёз их в аэропорт.

Самолёт летел долго. Элизабет плакала при взлёте, заснула через час, проснулась перед посадкой и улыбнулась стюардессе, которая назвала её «самой красивой пассажиркой». Дима всю дорогу держал Аню за руку и смотрел в облака. Ему казалось, что он видит там тени. Но это были просто облака.

Краснодар встретил их жарой и запахом цветущих акаций. Аэропорт — суетливый, шумный, полный людей, которые ничего не знали о плюшевых убийцах и жили своей обычной жизнью. Дима завидовал им. Но не зло. Так, чуть-чуть.

Они сели в такси, назвали адрес. Водитель оказался болтливым, рассказывал про новые пробки и дорогие цены на бензин. Дима не слушал. Он смотрел в окно на знакомые улицы, на дома, на деревья, и чувствовал, как время сжимается, возвращая его в прошлое. В тот самый день, когда они с Аней впервые зашли в дровяник.

Дом Ростовых стоял на месте. Старый, облупленный, с покосившимся забором, но всё ещё живой. Дима зачем-то посмотрел на окно ванной. Зеркало, наверное, всё ещё висело там. Всё ещё ждало.

Они зашли в дом — без стука, дверь оказалась открыта. На кухне шумели матери. Виктория и Екатерина стояли у плиты, что-то обсуждали, резали овощи, помешивали суп. Им никто не сказал, что дети приезжают — Дима хотел сделать сюрприз.

— Мам, — сказал он негромко.

Виктория обернулась. Увидела сына, потом Аню, потом ребёнка на руках у Ани. Уронила половник. Половник с грохотом покатился по полу.

— Ой, — сказала Екатерина. — Ой, не может быть.

А потом началось такое, что Дима не ожидал. Бабушки плакали, обнимали, целовали, снова плакали, пытались одновременно забрать Элизабет и накрыть на стол. Элизабет, которая привыкла к тишине дома у кладбища, сначала испугалась, потом заинтересовалась, а потом просто рассмеялась — звонко, по-детски, с пузырями изо рта.

— Наша внучка, — выдохнула Виктория. — Какая же она красивая. Как её зовут?

— Элизабет, — сказал Дима.

— Элизабет, — повторила Екатерина, пробуя имя на вкус. — Необычное. Сильное. Королевское.

— Как у английской королевы, — добавила Виктория.

— Как у моей дочери, — сказал Дима, и Аня сжала его руку.

— Надолго вы? — спросили матери почти хором.

— Надеемся, что надолго, — ответил Дима.

Матери обрадовались ещё больше. Посадили детей за стол, заставили есть всё, что было в холодильнике. Суп, котлеты, картошка, салат, компот. Дима жевал и слушал расспросы: «как учёба?», «как здоровье?», «не холодно ли в Улан-Удэ?», «чем вы там только питаетесь, такие худые». Дима отвечал односложно, улыбался и думал о дровянике. Который ждал их за окном. Который они не проверили с тех пор, как Григория посадили.

После ужина матери заставили их идти спать.

— У вас вид такой, будто вы неделю не спали, — сказала Виктория. — Марш в комнату.

Дима и Аня не спорили. Они взяли Элизабет, кроватку (старую, ещё Анину, которую Екатерина хранила на антресолях) и пошли в ту самую комнату. Где всё начиналось. Где они впервые спали в обнимку после той ночи на чердаке. Где Аня впервые сказала, что любит. Где Дима впервые почувствовал, что дом — это не стены, а человек.

По пути в комнату нужно было пройти мимо ванной. Дима знал это. Знал и старался не смотреть, но глаза сами повернулись к знакомой двери. Дверь была приоткрыта, и в зеркале, на секунду, ему почудилось знакомое очертание. Медведь. Один глаз — пуговица, второй — дыра. Старый, грязный, порванный. Тот самый, который мучил его в зеркалах с самого начала.

— Дима? — позвала Аня. — Ты чего встал?

— Ничего, — сказал он, отворачиваясь. — Показалось.

Они зашли в комнату. Элизабет уложили в кроватку, и она сразу заснула — вымоталась от перелёта и бабушкиных обниманий. Дима и Аня легли на ту самую кровать, где когда-то были подростками, где боялись будущего и не знали, что оно принесёт.

— Завтра идём в дровяник, — сказал Дима в темноту.

— Завтра, — согласилась Аня.

Они обнялись. И почти сразу заснули — без снов, без кошмаров. Только усталость и слабая надежда, что завтра они найдут то, что ищут. Или то, что ищет их.

За окном, в ванной, зеркало тускло поблёскивало в лунном свете. И если очень долго смотреть в него, можно было увидеть — но лучше не смотреть.

Глава четвёртая, часть четвёртая: Карта, дверь с ноги и кладбище, которое

всегда было рядом

Утро в доме Ростовых пахло блинами и тревогой. Дима проснулся первым — привычка, выработанная ночными дежурствами у кроватки Элизабет. Он потянулся, посмотрел на спящую жену, на дочку, которая тихо сопела в своей кроватке, и понял, что сегодня тот день. День, когда они должны были вернуться туда, где всё началось.

— Аня, — тихо позвал он. — Просыпайся.

Аня открыла глаза, секунду тупо смотрела в потолок, потом всё вспомнила и села на кровати, даже не потягиваясь.

— Идём, — сказала она коротко.

Они оделись молча, быстро, как солдаты перед боем. Аня первым делом взяла Элизабет на руки — девочка проснулась, захныкала, требовала еду. Это было удобно: пока Аня кормила дочь, Дима сходил на кухню, разведал обстановку.

На кухне сидели бабушки. Виктория и Екатерина пили чай с блинами, обсуждали огород и новых соседей, которые зачем-то посадили ёлку посреди газона. Увидев Диму, обе заулыбались.

— Выспался? — спросила Виктория.

— Более-менее, — ответил Дима. — Мы сейчас позавтракаем, и у нас к вам просьба.

Через десять минут Аня вышла с Элизабет, уже сытой и сонной. Все сели за стол. Бабушки пододвигали им блины, наливали чай, причитали, что «молодые совсем не едят». Дима ел через силу — кусок в горло не лез. Аня тоже ковырялась в тарелке.

— Мам, — сказала Аня, обращаясь сразу к обеим. — Мы с Димой хотим кое-куда сходить. Ненадолго. Вы не могли бы посидеть с Элизабет?

— Конечно! — воскликнули бабушки хором. Такую просьбу нельзя было не выполнить. Екатерина уже тянула руки к внучке, Виктория доставала из шкафа плед, чтобы «девочка не замёрзла, хотя на дворе май».

— Только ненадолго, — сказала Аня.

— Сидите сколько надо, — ответила Виктория. — Мы тут сами справимся. Иди-иди.

Аня поцеловала дочку в лоб, передала её бабушкам. Элизабет, которая обычно плакала без матери, на этот раз с интересом уставилась на новое лицо Екатерины и даже улыбнулась. Мол, идите, я тут пока развлекусь.

Дима и Аня вышли на улицу. Двор был таким же, как в их воспоминаниях: покосившийся забор, старая яблоня, несколько кур, которые клевали что-то в пыли. И дровяник. Серый, дощатый, с железной крышей. Тот самый.

Они подошли к двери. Замок висел новый — полиция, наверное, поставила после обыска. Но Дима помнил, как вскрывал замки спицей в прошлый раз. Сейчас не было времени на фокусы.

— Отойди, — сказал он Ане.

Она отошла на шаг. Дима размахнулся и ударил ногой прямо в дверь, рядом с замком. Раз — дверь треснула. Два — замок вылетел из гнезда вместе с щепками. Три — дверь распахнулась, ударившись о стену.

— Всё равно Григория нет, — сказал Дима, вытирая пот со лба. — А ломать — так по-человечески.

Внутри дровяника было темно и пыльно. Запах — старый, знакомый: дерево, гниль, что-то сладковатое, от чего сжимается желудок. Дима включил фонарик на телефоне, Аня — на своём. Два луча скользнули по стенам, выхватывая из темноты инструменты, верстаки, обрывки ткани, пуговицы, рассыпанные по полу.

— Стол, — сказала Аня. — Кожаный стол. Его не вывезли.

Дима подошёл ближе. Стол стоял на месте. Пятна на нём высохли, стали бурыми, почти чёрными, но очертания были видны до сих пор. Он не стал к ним приглядываться.

А потом они увидели её. На дальней стене, прямо напротив входа, висела карта.

Большая, старая, расчерченная красными нитками. Та самая, из сна Димы. Теперь она была настоящей — из бумаги, с выцветшими краями, с булавками, которые втыкались в точки на карте. Красные нитки соединяли булавки в сложную паутину.

— Господи, — прошептала Аня.

— Там, — сказал Дима, поднося фонарик ближе. — Это всё места убийств. Все дети, все смерти.

Он водил пальцем по карте, читал названия городов и деревень. Петербург, Москва, Нижний Новгород, Казань, Красноярск, Иркутск. И — Улан-Удэ. Много точек в Улан-Удэ.

— Где они похоронены? — спросила Аня. — Должно быть место, куда свозили тела. Или где... где игрушки собирались.

Дима проследил нити. Все они, все до одной, вели к одной точке. Не к Петербургу, где жил Григорий. Не к Краснодару, где стоял их дом. А к маленькому, почти незаметному значку на карте — там, где было написано «Улан-Удэ». Но не сам город, а окраина. Кладбище.

Их кладбище.

То, которое было за окном их дома. То, на котором они видели огоньки по ночам. То, где, возможно, лежали десятки детей, убитых плюшевыми игрушками.

— Дима, — голос Ани дрожал. — Мы жили рядом с ними. Всё это время. Мы спали, ели, растили дочь — над костями сорока четырёх детей.

— Теперь понимаю, — сказал Дима медленно. — Почему он пришёл именно к нам. Почему сова прилетела в наш дом. Мы живём в эпицентре. Это место притягивает их. И его.

Они постояли в тишине, глядя на карту. Потом Аня сделала несколько фотографий на телефон — всех точек, всех нитей, всей паутины смерти. Дима хотел сорвать карту со стены, взять с собой, но передумал. Она была вещдоком. Если полиция когда-нибудь займётся этим делом всерьёз, карта должна остаться на месте.

— Уходим, — сказал он. — Мы узнали главное. Теперь надо думать, что с этим делать.

Они вышли из дровяника, прикрыли дверь как могли (криво, неплотно, но хоть как-то). Пока шли к дому, никто не проронил ни слова. Каждый думал о своём: Аня — о дочери, которая растёт в двух шагах от массового захоронения; Дима — о том, как защитить эту дочь от монстра, который может проникать в сны и резать ноги, не оставляя ран.

Дома бабушки уже наигрались с Элизабет. Девочка спала на руках у Екатерины, укрытая пледом, и улыбалась во сне.

— Нагулялись? — спросила Виктория.

— Да, — сказал Дима. — Нагулялись. Теперь нужно собираться. Завтра — домой.

— Так рано? — расстроились бабушки. — Вы же только приехали!

— Дела, — коротко бросила Аня, забирая дочь. — Важные дела.

Она унесла Элизабет в комнату, покормила её, уложила спать. Дима пришёл следом. Они легли на кровать — не раздеваясь, просто прижавшись друг к другу.

— Завтра едем, — сказал Дима. — Будем думать, что делать с кладбищем.

— И с Григорием, — добавила Аня.

— И с Григорием.

Они заснули быстро — сказалась усталость от перелёта, от эмоций, от страха, который стал их постоянным спутником. Элизабет спала в своей кроватке, тихая и безмятежная, не зная, какой мир достанется ей в наследство.

А за окном, в дровянике, карта с красными нитками ждала следующего посетителя. Или следующую жертву.

Глава четвёртая, часть пятая: Банка молока, белые ночи и дорога в эпицентр

Ночь прошла тревожно. Дима ворочался, просыпался от каждого шороха, прислушивался — не скребётся ли сова в окно, не шепчет ли Григорий за стеной. Но дом молчал. Только Элизабет пару раз просыпалась покормиться, и Аня, привычным движением прикладывала её к груди, даже не открывая глаз.

Утром Дима встал затемно. Солнце ещё не взошло, но он уже не спал — мысли гнали сон прочь. Собрался, умылся, надел самую удобную одежду: тёмные джинсы, свитер, кроссовки. Не парадный костюм для битвы с плюшевым культом, но лучшее, что было в гардеробе.

Он подошёл к Ане. Она лежала на боку, обняв подушку, волосы разметались по подушке. Дима на секунду залюбовался — даже уставшая, с синяками под глазами, она была красивой. Потом он вспомнил, зачем её будит, и нежность сменилась тревогой.

— Аня, — позвал он, касаясь её плеча. — Вставай. Нам нужно поговорить.

Аня открыла глаза медленно, как будто просыпалась из глубокого, тёплого сна, в котором не было ни плюшевых зайцев, ни оживших маньяков. Дима почти пожалел, что прервал её. Но только почти.

— Что случилось? — спросила она, садясь на кровати.

— Я подумал, — начал Дима, — мы не можем брать Элизабет с собой. В Улан-Удэ опасно. Там кладбище. Там Григорий. А может, и ещё что-то похуже. Если мы её возьмём, мы будем постоянно отвлекаться, бояться, оглядываться. А нам нужно сосредоточиться на том, чтобы разобраться с этим раз и навсегда.

Аня минуту молчала. Смотрела на Диму, потом на кроватку, где спала Элизабет, потом снова на Диму.

— Ты предлагаешь оставить её здесь? — спросила она тихо. — С матерями?

— Да, — сказал Дима. — Здесь безопасно. Бабушки присмотрят. Никто не придёт. Григорий в Улан-Удэ, за тысячи километров. Я, конечно, не знаю, умеет ли он телепортироваться, но вряд ли он станет охотиться за нашими матерями.

Аня вздохнула. Потом кивнула.

— Ты прав, — сказала она. — Я не хочу, чтобы наша дочь была рядом с этим кошмаром. Ни на шаг ближе, чем нужно.

Она встала, подошла к шкафу, достала самую большую банку, которую нашла на кухне — пятилитровую, стеклянную, из-под компота. Дима смотрел, как она моет её, стерилизует кипятком, вытирает насухо.

— Что ты делаешь? — спросил он, хотя догадывался.

— Сцеживаю молоко, — ответила Аня. — Вдруг мы задержимся. Элизабет должна есть. Грудное молоко хранится в холодильнике несколько дней.

Она села на стул, расстегнула рубашку и начала сцеживать. Делала это долго, терпеливо, хотя Дима видел, как ей больно — лицо становилось бледнее, на лбу выступала испарина. Аня наливала молоко в банку, боялась, что ребёнок без неё останется голодным.

Когда банка наполнилась почти до краёв, Аня выпрямилась, застонала от боли в груди (все пять литров — это шутка? Откуда столько? Организм матери — загадка, которую не разгадать). Дима подошёл, помог ей застегнуть рубашку, поцеловал в лоб.

— Ты герой, — сказал он.

— Нет, — ответила Аня. — Я мать.

Дима взял банку, осторожно, чтобы не расплескать, и вышел с ней на кухню. Бабушки уже сидели за столом — пили чай, что-то обсуждали, видимо, планы на день.

— Доброе утро, — сказал Дима, ставя банку на стол.

— Это что? — спросила Виктория, с уважением глядя на пятилитровую ёмкость.

— Молоко, — сказал Дима. — Для Элизабет. Мы с Аней решили, что нам нужно на пару дней съездить в Улан-Удэ. По делам института. Вопросы с учебой, отчисление, всё такое. Вы не могли бы с ней посидеть? Всего два-три дня.

— Конечно! — сказала Екатерина, у которой глаза уже загорелись. — Сидеть с внучкой? Да мы с радостью! Хоть неделю!

— Спасибо, — выдохнул Дима, чувствуя, как камень падает с души. — Вы нас очень выручаете.

— Только возвращайтесь быстрее, — добавила Виктория. — И без глупостей.

— Без глупостей, — соврал Дима.

В этот момент из спальни вышла Аня. На руках у неё была Элизабет — сытая, сонная, с пузырями изо рта. Девочка посмотрела на бабушек, на отца, на мать — и улыбнулась своей беззубой улыбкой. Аня передала дочь Екатерине, которая запричитала: «Ой какая красавица, ой вся в маму, ой бабуля тебя закормит».

— Я вещи собрала, — сказала Аня, не глядя на Элизабет. Она боялась, что если посмотрит ещё раз, то не уедет. — Сумка у двери.

— Мы быстро, — пообещал Дима. — Разберёмся с делами и сразу обратно.

Он взял Аню за руку, и они вышли из дома. Не оборачиваясь. Потому что если обернуться — можно не уйти.

Дверь закрылась. Бабушки остались с внучкой. А Дима и Аня пошли к автобусу, который вёз их в аэропорт. Самолёт. Улан-Удэ. Кладбище. Кошмар, который не заканчивался.

Аня молчала всю дорогу. Дима тоже. О чём говорить, когда всё уже сказано? Когда едешь туда, откуда хотел сбежать, чтобы защитить дочь. Но теперь он ехал, чтобы дочь защитить окончательно. Остановить Григория. Уничтожить проклятие. Закопать всех мёртвых детей — если не в земле, то хотя бы в памяти.

Самолёт набрал высоту. Дима посмотрел в иллюминатор на облака, которые сверху казались мягкими, как вата. Или как наполнитель для плюшевых игрушек.

— Как ты думаешь, — спросила Аня, когда они уже снижались над Улан-Удэ, — мы вернёмся?

— Должны, — сказал Дима. — У нас дочь.

Он не сказал «да». Потому что не был уверен. Потому что на этом кладбище, возможно, лежали не только дети Григория, но и их собственные надежды.

Но они ехали. Потому что выбора не было.

Аэропорт встретил их холодным ветром. Они взяли такси, назвали адрес. Дом у кладбища. Старый, заброшенный, проклятый.

Две ночи. Два дня. Чтобы разобраться с тем, что не удалось разобрать за два года.

И где-то далеко, в Краснодаре, бабушки уже спорили, пора ли купать Элизабет и сколько одеял ей нужно, чтобы не замёрзнуть в тёплом доме в мае. А сама Элизабет спала — без снов, без страхов, без понятия о том, какие монстры бродят за окном.

Но проснётся она от крика. Или от тишины.

Глава четвёртая, часть шестая: Дома смерти, пуговицы и последняя ночь перед кладбищем

Они приехали в Улан-Удэ к вечеру. Самолёт задержали, такси долго не подавали, а когда наконец сели в машину, водитель попался болтливый — рассказывал про погоду, про цены, про то, как в этом году рано пришла весна. Дима слушал вполуха, смотрел в окно на знакомые улицы, на дома, на деревья, которые стали чужими за те дни, что их не было. Аня молчала, сжимая в руке карту — ту самую, из дровяника, которую они украли перед отъездом из Краснодара. Дима сначала хотел оставить её на месте, но потом понял: без карты они слепы. А слепые не выживают в этом городе.

Дом встретил их тишиной и запахом закрытого помещения. Элизабет здесь не было — без её криков, без её улыбок, без её колик в три часа ночи дом казался пустым, как гроб. Дима включил свет, Аня поставила сумку на пол, разложила карту на столе.

— Начнём завтра, — сказала она. — С утра. Свежими головами.

— Завтра, — согласился Дима.

Они поели всухомятку, почти не чувствуя вкуса, и легли спать. Но сон не шёл. Оба лежали с открытыми глазами, слушали, как ветер играет с крестами на кладбище за окном. Никаких огоньков сегодня не было — только тьма и редкие звёзды.

Утром, даже не позавтракав, они вышли из дома. Карта была с ними — красные нитки, булавки, названия улиц. Дима отметил первый адрес — ближайший к дому, в двух кварталах. Они пошли пешком, потому что так было быстрее — и потому что в этом городе уже не доверяли ни такси, ни автобусам.

Первый дом. Обычный, пятиэтажка, облупленная, с детской площадкой во дворе и старушкой на скамейке. Дима подошёл к старушке, спросил:

— Извините, а здесь несколько лет назад ребёнок не погиб? Девочка? Лет семи?

Старушка посмотрела на него долгим взглядом — сначала испуганным, потом усталым.

— Умерла, — сказала она. — Моя внучка. Таня. Восемь лет назад. Купили ей плюшевого медведя на день рождения. На следующий день она лежала на полу с пуговицами вместо глаз. Полиция сказала — сердечный приступ. Но я-то знаю. Я видела того медведя. Он улыбался.

Аня записала в тетрадь: Таня, 7 лет, медведь, пуговицы. Адрес. Рассказ старушки.

— Простите, — сказал Дима. — Мы не хотели бередить старые раны.

— Ничего, — ответила старушка. — Вы первые, кто спросил.

Они пошли дальше.

Второй дом. Двухэтажный коттедж с зелёной крышей. Мальчик, пять лет. Плюшевый заяц. Глаза вырваны, пуговицы вставлены. Мать не говорила с ними — выскочила на крыльцо с криком: «Убирайтесь! Не напоминайте!». Они ушли. Но адрес записали.

Третий дом. Четвёртый. Пятый.

Они ходили с самого утра до позднего вечера. Красные нитки на карте вели их от одной точки к другой — как путеводная нить в лабиринте смерти. В каждом доме жила память о ребёнке, который умер на следующий день после того, как родители купили плюшевую игрушку у Григория. В каждом случае игрушка оказывалась на месте преступления. В каждом случае у погибшего ребёнка были пуговицы вместо глаз. А у игрушки — глаза ребёнка.

— Это ритуал, — сказал Дима, когда они шли к очередному дому. — Он не просто убивал. Он обменивал души. Или глаза. Или что-то ещё.

— Или просто развлекался, — горько ответила Аня. — Мой отец умел развлекаться.

К вечеру у них была тетрадь, исписанная плотным мелким почерком. Двадцать семь адресов — не все, на которые указывала карта, потому что некоторые дома либо снесли, либо в них никто не открывал. Но и двадцати семи было достаточно, чтобы понять: это не случайность. Это система. Григорий убивал не хаотично, а планомерно, год за годом, город за городом. И каждый раз игрушки возвращались — на кладбище, где были похоронены их жертвы.

— Кладбище, — сказал Дима, когда они вернулись домой в сумерках. — Это центр. Там всё сходится.

— Мы пойдём туда завтра, — сказала Аня. — Сейчас слишком темно. И мы слишком устали. На кладбище надо идти свежими. Иначе мы не вернёмся.

Дима кивнул. Он знал, что она права.

Они поели в этот раз уже нормально — разогрели замороженные пельмени, сварили суп из пакета. Ели молча, слушая тишину. Элизабет где-то далеко, в Краснодаре, сейчас спала под надзором бабушек. Или плакала. Или улыбалась во сне. Дима скучал по ней так сильно, что внутри всё ныло. Но он не мог вернуться, пока это не закончится.

После ужина они легли спать. Обнялись. Не говоря ни слова. Потому что слова были лишними. Они оба знали, что завтрашний день будет самым страшным за всю их историю. Кладбище. Ночь. Могилы детей, убитых игрушками. И, возможно, сам Григорий — тот, кто когда-то был человеком, а теперь стал чем-то другим.

— Дима, — прошептала Аня.

— М?

— Если завтра что-то пойдёт не так... если мы не вернёмся... обещай, что кто-то из нас вернётся к Элизабет.

— Ты вернёшься, — сказал Дима. — Я сделаю так, чтобы ты вернулась.

— А ты?

— А я... я останусь. Если придётся.

Аня прижалась к нему крепче. Так, будто хотела вплавиться в его тело, чтобы их нельзя было разнять. Даже смертью.

Они заснули. Сон пришёл быстро — усталость взяла своё. Но спали они тревожно, ворочались, вздрагивали. Диме снилось кладбище — чёрное, бесконечное, с крестами, которые тянулись к небу, как чьи-то костлявые пальцы.

А когда он проснулся за час до рассвета, рядом не было Ани. Она сидела на кухне, пила чай и смотрела на карту, разложенную на столе.

— Не спится, — сказала она, не оборачиваясь.

— Мне тоже, — ответил Дима, садясь рядом.

Они смотрели на карту, на красные нитки, на булавки, на маленькое пятно в центре, которое означало кладбище. Их кладбище. За окном светало. Где-то в Краснодаре просыпалась Элизабет. А здесь, в Улан-Удэ, начинался их последний день.