Кладбище плюшевых игрушек

Часть первая: Улан-Удэ, кладбище

и внезапное предложение

Спустя неделю обычной жизни — если, конечно, обычной можно назвать жизнь, где ты каждую ночь просыпаешься от шороха плюшевых лап за стенкой, а каждое утро проверяешь зеркало на наличие улыбающихся зайцев — Дима и Аня нашли выход.

Не выход из кошмара. Кошемар, как выяснилось, был с ними навсегда. А выход из города.

Они объездили полстраны. Ну, как объездили — потыкали пальцем в карту и решили, что чем дальше от Петербурга, тем безопаснее. Их выбор пал на Улан-Удэ. Город в Бурятии, рядом с Байкалом, с буддийскими дацанами и ветрами, которые выдувают даже мысли. Там, на самой окраине, почти у леса, они нашли институт Литературной деятельности. Небольшое здание в сталинском стиле, с колоннами и высокими потолками. Внутри — пахло книгами, временем и надеждой.

— Литературный институт? — усмехнулся Дима, когда они подавали документы. — Мы же вроде хотели на писателей. Ну, писатели — это сюда.

— Ты против? — спросила Аня.

— Нет. Я вообще после всего, что было, не против ничего, кроме плюшевых игрушек.

Их взяли сразу. С золотой и серебряной медалями — кто ж таких не возьмёт. Приёмная комиссия даже не стала задавать лишних вопросов, только посмотрела на их аттестаты, потом на них, потом снова на аттестаты и тихо спросила: «Вы уверены? У нас тут творчество, сочинения, нужно воображение». Дима с Аней переглянулись и ответили хором: «Воображения у нас на троих». Комиссия не поняла, но приняла.

Теперь нужно было жильё. И тут судьба, которая последнее время только и делала, что подкидывала им трупы и плюшевых зайцев, наконец сжалилась.

На окраине города, возле кладбища, продавался дом. Старый, деревянный, с резными наличниками и покосившимся крыльцом. Вокруг — ни соседей, ни дорог, ни туристов. Только лес, могилы и ветер.

— Идеальное место, — сказал Дима, когда они впервые увидели этот дом.

— Ты серьёзно? — Аня посмотрела на него как на умалишённого. — Рядом с кладбищем?

— Тишина. Никто не помешает. И если вдруг плюшевый заяц вылезет из зеркала — некому будет кричать «помогите». Мы сами справимся.

Дом продавался за копейки. Видимо, предыдущие хозяева сбежали. Или умерли. Или превратились в игрушки. Дима решил не думать об этом. Они купили его в тот же день, за наличные, которые мать Димы перевела им на карту со словами «только больше не вляпывайтесь в криминал».

Переезд занял два дня. Вещей было немного — чемоданы, книги, ноутбуки и та самая тетрадь со списком сорока двух погибших детей. Её они спрятали под половицей, на всякий случай.

Когда всё было разложено, Дима и Аня постояли на крыльце, глядя на закат. Кладбище чернело в стороне, кресты и надгробья торчали, как гнилые зубы. Но дом был тёплым, и они были вместе. А больше ничего и не надо.

— Завтра первая пара, — сказал Дима. — Пойдём пешком?

— А далеко?

— Семь минут от кладбища. Как раз расписание помнишь?

— Семь минут от кладбища до института, — задумчиво повторила Аня. — Наш маршрут будет начинаться с могил и заканчиваться литературой. Символично.

Они легли спать рано, потому что боялись проспать. Ноутбук, на котором они смотрели сериалы (Дима настоял на комедиях, Аня — на ужасах, в итоге смотрели мультики), выключили в десять. Обнялись, поцеловались на ночь — по привычке, уже не задумываясь, — и заснули.

Утро встретило их солнцем, которое пробивалось сквозь занавески. Дима открыл глаза и почувствовал — впервые за долгое время — что-то похожее на покой. Никаких зеркал с улыбающимися отражениями. Никаких мясных завтраков сомнительного происхождения. Просто утро. Просто новый день.

Они оделись, позавтракали кашей (без мяса, вегетарианство теперь было их образом жизни), и вышли.

Институт оказался красивее, чем они представляли. Белые стены, высокие потолки, портреты Пушкина, Достоевского, Толстого и ещё кучи классиков, которых Дима не узнал. В коридорах бродили их ровесники — кто-то с бородой и в берете (будущие поэты), кто-то в чёрных водолазках

(будущие прозаики), кто-то просто в пижамных штанах, потому что проспал и не успел переодеться.

— Главное — библиотека, — сказала Аня, когда они вошли внутрь. — Ты видел?

Она была огромной. Два этажа, стеллажи до потолка, лестницы, запах старой бумаги и тишина. Дима хотел сказать что-то вроде «вау», но не успел — прозвенел звонок на первую пару.

Первая пара проходила прямо в библиотеке. Дима и Аня сели за парты в дальнем углу, чтобы их никто не отвлекал. Преподаватель — пожилой мужчина с бородой и голосом, как у диктора радио, — начал лекцию о выдающихся писателях серебряного века. Дима слушал, кивал, иногда записывал. Аня тоже слушала, но краем глаза поглядывала по сторонам.

И заметила её.

Девушка сидела через два ряда, такая же новенькая, как они. Светлые волосы, уставшие глаза, но очень живое, доброе лицо. На парте перед ней лежал блокнот с какими-то набросками — кажется, стихи. Она тоже заметила Аню и улыбнулась. Аня улыбнулась в ответ.

На перерыве они подошли друг к другу.

— Привет, я Аня.

— Мария. Можно Маша.

— Очень приятно. А это Дима, мой... — Аня запнулась. — Мой парень.

Дима кивнул, пожал руку. Мария была приветливой, разговорчивой, но в её глазах читалась какая-то глубокая, старая усталость. Не та, что от бессонницы, а та, что от жизни.

После пары они вышли из института втроём. Солнце уже клонилось к закату — занятия затянулись дольше, чем планировалось. Дима предложил проводить Марию до дома.

— Спасибо, но вы далеко живёте? — спросила Мария.

— На окраине, у кладбища, — честно сказала Аня.

Мария не удивилась. Она вообще, казалось, ничему не удивлялась. Поэтому, когда они сели в автобус и поехали, она рассказала им свою историю.

Монотонно, без слёз, как будто читала вслух чужую биографию.

— Я беременна, — сказала она. — Вторым. Первую, Маргариту, сейчас в садик вожу. А муж узнал, что я снова жду, собрал вещи и ушёл. На четвёртом месяце. Сказал, что не готов. Хотя первого был готов. Странно, правда? Как будто дети надоедают, как старые игрушки.

Дима и Аня переглянулись. Слово «игрушки» прозвучало как удар хлыста.

— Держись, — сказала Аня, взяв Марию за руку. — Мы тебя поддержим.

Мария улыбнулась — той улыбкой, которая не поднимается выше губ, но всё равно греет.

Автобус проехал две остановки. Мария встала, поправила сумку, кивнула на прощание.

— Заходите в гости, если что. Я живу недалеко, возле парка. Дом с синей крышей.

— Спасибо, — сказал Дима. — Обязательно.

Дверь закрылась. Мария осталась на остановке, маленькая, уставшая, с животом, в котором рос новый человек. А автобус поехал дальше — на конечную остановку. А оттуда — семь минут пешком до кладбища и дома, где их ждал ужин.

Они шли молча. Темнота сгущалась, фонари горели через один, где-то вдалеке лаяла собака. Никаких плюшевых зайцев. Никаких зеркал на улице. Обычный вечер в Улан-Удэ.

— Странно, — сказал наконец Дима. — Мы так долго боялись, что забыли, каково это — жить без страха.

— А мы и не живём без страха, — ответила Аня. — Мы просто научились его игнорировать.

Дома они разогрели остатки каши, добавили яиц (куриных, обычных, без сюрпризов), сделали чай. Сели за кухонный стол, который достался им вместе с домом — старый, деревянный, весь в царапинах. Ели молча, уставившись в тарелки.

Потом Аня отодвинула свою миску, посмотрела на Диму странным взглядом — тем самым, который он уже начинал узнавать.

— Дим, — сказала она. — А давай поженимся?

Дима поперхнулся чаем. Закашлялся, вытер губы салфеткой, посмотрел на неё.

— Подожди, что? — Он подумал, что ослышался. Или что это очередная галлюцинация после всего пережитого.

— Спрашиваю, что слышал, — Аня смотрела на него абсолютно серьёзно. — Мы живём вместе. Спим в обнимку. Прошли через плюшевый апокалипсис. Что нам мешает?

Дима отставил кружку. В голове пронеслась целая жизнь — от той самой встречи в Петербурге, через мастерскую с человеческой кожей, через суд, через сорок два имени в тетради, через кладбище за окном — до этого момента. Он посмотрел на Аню. На её рыжие волосы, на веснушки, на серьёзные глаза, которые видели слишком много для восемнадцати лет.

— Не рано? — спросил он осторожно.

Аня молчала секунду, потом отвела взгляд.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Я просто спросила.

Дима почувствовал, что сделал что-то не так. Что-то сломал. Но не понял, что именно. Потому что мужчины часто не понимают. Он хотел добавить что-то, объяснить, спросить ещё раз — но Аня уже встала из-за стола.

— Посуду помоешь? — спросила она буднично. — Я спать.

— Да, конечно, — кивнул Дима.

Она ушла в спальню. Дима остался на кухне, сидел над грязными тарелками и думал. О том, что, может быть, Аня права. Может быть, не нужно ждать идеального момента, потому что идеальных моментов не бывает. Может быть, нужно просто взять и сделать. Как они взяли и сделали с Григорием. Как взяли и переехали в дом у кладбища. Как взяли и начали новую жизнь.

Он помыл посуду, вытер руки, выключил свет и пошёл в спальню. Аня уже лежала под одеялом, отвернувшись к стене. Дима разделся, лёг рядом, немного помедлил, потом обнял её. Через минуту она повернулась, прижалась к нему и прошептала в грудь:

— Просто подумай. Не сейчас. Когда-нибудь.

— Хорошо, — ответил он. — Я подумаю.

Они заснули. За окном ветер шевелил кресты на кладбище. Где-то в лесу ухал филин. Холодильник гудел свою бесконечную песню. И это было единственное, что нарушало тишину.

Никаких плюшевых лап. Никаких зеркал. Только двое, которые пережили слишком много, чтобы бояться слов «давай поженимся».

Глава третья Часть вторая: Чай, кольцо и

тетрадь ревности

Утро началось с тишины. Не той, давящей и липкой, от которой хочется спрятаться под одеяло, а спокойной, почти хрустальной. Солнце лениво выползало из-за деревьев, кладбище за окном спало своим вечным сном, и только птицы о чём-то шумели на разные голоса.

Дима открыл глаза и первым делом потянулся к Ане — но рядом было пусто. Он сел на кровати, потёр лицо и прислушался. Где-то на кухне тихо звенела посуда. Он встал, накинул футболку и, шлёпая босиком по холодному полу, пошёл на запах завтрака.

Аня сидела за кухонным столом, склонившись над тетрадью. Не той, страшной, с именами погибших детей, а новой — в синей обложке, с закладкой-котиком. Она что-то быстро писала, покусывая ручку, и так увлеклась, что не заметила, как Дима подошёл сзади.

— Доброе утро, — сказал он и поцеловал её в щёку.

Аня вздрогнула, взвизгнула, прижала тетрадь к груди и вытаращила глаза, как нашкодивший котёнок.

— Ты чего такой пуганый? — улыбнулся Дима. — Я не кусаюсь. Пока.

— Испугал просто, — пробормотала Аня, быстро встала и, прижимая тетрадь к себе, унесла её в спальню. Дима не придал этому значения. Ну, пишет человек что-то. Может, стихи. Может, дневник. Может, список покупок. В конце концов, она будущий писатель, а писатели вечно что-то записывают.

— Завтрак готов, сказала она, вернувшись и открывая холодильник. — Яичница? Или каша?

— Яичница, — выбрал Дима. — Сегодня особенный день.

— Потому что? — не поняла Аня, уже разбивая яйца на сковороду.

— Потому что каждый день с тобой — особенный, — ответил Дима банальностью, которая заставила Аню покраснеть и шлёпнуть его полотенцем.

— Иди на стол, ловелас.

Дима усмехнулся. Он знал, что сегодня особенный. Потому что сегодня он собирался сделать то, о чём они говорили несколько дней назад. То, на что он тогда не решился. А теперь — решил.

Он сказал Ане, что ему нужно в магазин за хлебом. На самом деле — в ювелирный. Тот самый, который он заметил ещё в первый день, когда они приехали в Улан-Удэ. Маленький, неприметный, с выцветшей вывеской, но внутри — настоящий рай для влюблённых идиотов. Или для тех, кто собирается ими стать.

Он заскочил туда на пятнадцать минут, пока Аня резала овощи для салата. Продавщица — пожилая бурятка с добрыми морщинистыми глазами — показала ему несколько колец. Дорогие, средние, скромные. Дима выбрал то, которое, как ему показалось, подходило Ане: тонкое, серебряное, с маленьким голубым камнем. Не вульгарное, как та настойка, которую они пили в 1879 году. Скромное. Честное.

— Счастлив вам, — сказала продавщица, заворачивая коробочку. — Берегите друг друга.

— Постараюсь, — ответил Дима.

Вернувшись домой, он сунул коробочку в карман джинсов и сделал вид, что ходил за хлебом. Хлеб, кстати, он тоже купил. Для достоверности.

Аня накрыла на стол. Яичница, помидоры, сыр, чай в двух больших кружках — одна с треснутой ручкой (Димы), другая целая, с синим цветочком (Анина). Завтрак был почти готов. Оставалось только дорезать хлеб.

— Отвернись, — сказала Аня, доставая нож. — А то я режу, а ты отвлекаешь.

Дима послушно отвернулся и, пока Аня звенела тарелками, незаметно вытащил коробочку, открыл её, взял кольцо и опустил на дно Аниной кружки. В чай. Туда, где заварка была крепкой и почти чёрной. Идеальное укрытие.

Аня вернулась за стол, налила себе чай (кольцо бесшумно плюхнулось на дно), налила Диме. Села напротив. Они начали есть.

Дима смотрел на неё. На то, как она жуёт, как поправляет выбившуюся прядь, как хмурится, когда яичница оказывается чуть пережаренной. И думал: «Как я вообще без неё жил? И как буду жить теперь — с ней?»

Аня доела. Отодвинула тарелку. Взяла кружку, поднесла к губам. Сделала глоток. Второй. И тут её губы наткнулись на что-то твёрдое.

— Что за... — пробормотала она, опустив глаза. И замерла.

На дне кружки, омытое чаем, поблёскивало кольцо. Голубой камень светился сквозь заварку, как маленький глаз. Или как надежда.

— Дима... — прошептала Аня. — Это... ты...

—Я, — сказал он, вставая из-за стола, чтобы не делать это сидя. — Я не ответил тебе тогда. Просто испугался. Потому что боялся, что рано. А потом понял: после всего, что мы прошли, рано уже не бывает. Если мы пережили плюшевого зайца, мы переживём и семейную жизнь.

Аня выронила кружку. Та, к счастью, упала на стол, а не на пол, и чай разлился лужицей. Кольцо выкатилось на скатерть, мокрое, блестящее. Она схватила его, сжала в кулаке, потом разжала — и вдруг запрыгнула Диме коленки с такой силой, что они оба чуть не рухнули на пол.

— ДА! — закричала она на весь дом. — ДА, ДИМОЧКА! Я СОГЛАСНА! ВЫЙТИ ЗА ТЕБЯ ЗАМУЖ! ЗА ТЕБЯ! ЗА ТАКОГО ПРИДУРКА!

Она целовала его куда попало — в щёки, в нос, в лоб, в губы. Дима смеялся, обнимал её, чувствуя, как колотится её сердце через два слоя одежды.

— Ты сейчас меня задушишь, — просипел он.

— А ты не против? — спросила Аня, не отпуская.

— Абсолютно.

Они сидели так минут пять, обнявшись, пока чай на столе не остыл окончательно. Потом Аня слезла с колен, одела кольцо на палец (оно подошло идеально, будто продавщица знала размер лучше самого Димы) и сказала:

— Надо родителям позвонить.

— Надо — значит, надо, — кивнул Дима.

Они набрали номер. Сначала Екатерине. Та заплакала. Потом Виктории. Та закричала от радости. Потом Андрею (который всё ещё жил у них в доме, хотя формально был в изгнании). Он долго молчал, потом сказал: «Поздравляю, сын. Будь лучше меня». Дима не обещал — просто спасибо сказал.

— Приедем через неделю! — объявила Виктория. — Сделаем пир на весь мир! Свадьба будет!

— Мам, мы тут в Улан-Удэ, — напомнил Дима. — До нас далеко.

— А мы не боимся расстояний, — отрезала Виктория.

Мать Ани добавила, что привезёт с собой пироги, иконы и памятный альбом, в котором Григорий был ещё жив и не пойман. Аня помолчала, потом сказала: «Хорошо, привозите».

Иногда лучше не ворошить прошлое. Особенно если оно сшито из человеческой кожи.

Они собрались на пары. Институт ждал их с распростёртыми объятиями — точнее, с очередной лекцией по русской литературе девятнадцатого века, которую Дима слушал вполуха, думая о своей невесте.

Да, невесте. Звучит странно. И страшно. И приятно.

В институте их встретила Машка. Вернее, Мария — но они уже перешли на «ты» и на короткие имена. Она сидела на подоконнике в коридоре, жуя булочку и читая что-то на телефоне.

— Привет, — сказала Аня, подходя ближе. — Ты сегодня такая задумчивая.

— Дома дела, — отмахнулась Маша. — С Маргаритой в садик бегала, потом в магазин, потом...

— Маш, — перебила Аня. — Я через неделю выхожу замуж. Ты придёшь?

Маша поперхнулась булкой. Закашлялась, вытерла губы, потом расплылась в широченной улыбке.

— Конечно, — сказала она. — Конечно, я приду! Ты что, сомневалась? Я даже платье надену. И Маргариту приведу. Она будет цветы бросать.

— А можно? — обрадовалась Аня. — Это же здорово!

— Решено, — кивнула Маша. — Я с вами. До конца.

Девушки обнялись. Дима стоял в стороне, улыбался и думал, как хорошо, что у Ани появилась подруга в этом чужом городе. Не только он, но ещё кто-то, с кем можно поговорить о женском. О том, что мужчины не понимают.

Аня отошла от Маши, сияющая, и подошла к Диме.

— Она согласна, — сказала она. — Будет на свадьбе.

— Я слышал. — Дима обнял её за талию, чуть приподнял. — Ты сегодня самая красивая невеста.

— Я ещё не невеста. Я сегодня утром была просто девушкой.

— А теперь невеста, — поправил Дима. — Пока не жена. Но это уже тонкости.

Они хотели идти на пару, но когда Аня шагнула к двери аудитории, из её кармана выпала та самая синяя тетрадь. Та, с котиком на закладке. Та, в которую она что-то писала утром.

— Ой, — сказала Аня, наклоняясь.

Но Дима оказался быстрее. Он подхватил тетрадь, открыл случайную страницу — и замер.

Там было написано её аккуратным, чуть округлым почерком:

«Димочка мой сегодня очень презрительно смотрел на Машу. И с ней очень мило разговаривал. Возможно, не просто так. Надо присмотреться. Аня, ты параноик? Или он что-то скрывает?»

Дима поднял глаза. Аня стояла красная , как помидор, готовая провалиться сквозь землю.

— Ты ревнуешь меня к Маше? — спросил он с лёгкой усмешкой. — К беременной Маше, которую муж бросил?

— Я... это... это не то, что ты думаешь, — залепетала Аня. — Я просто записываю мысли. Это для творчества. Писатели всё записывают.

— Ага, — кивнул Дима. — «Презрительно смотрел» — это особенно сильно. Я даже не знал, что я умею смотреть презрительно.

— Ну Дим...

Он закрыл тетрадь, отдал её Ане и поцеловал её в лоб.

— Глупая ты моя, — сказал он. — Я тебе кольцо сегодня подарил. Предложение сделал. За кого, думаешь, я волнуюсь? За Машу? Или за тебя?

Аня молчала. Потом уткнулась ему в грудь и пробормотала:

— Просто я боюсь. Что ты уйдёшь. Как мой отец ушёл — не физически, а в другую жизнь. В игрушки. В убийства. Я не хочу тебя потерять.

— Не потеряешь, — сказал Дима. — Я никуда не денусь. Даже если меня превратят в плюшевого зайца — я найду способ до тебя допрыгать и укусить за пятку.

— Смешно, — буркнула Аня, но уже улыбалась.

Они зашли в аудиторию, сели на свои места. Пара прошла как в тумане — Дима почти ничего не запомнил, кроме того, что преподаватель всё повторял про «лишнего человека» в русской литературе. Он чувствовал себя этим лишним человеком. Но теперь — только в хорошем смысле. Лишним, потому что он нашёл того единственного человека, с которым не будет лишним никогда.

После пар они сразу поехали домой. Сели на кухне, поужинали остатками яичницы (холодной, но вкусной), выключили свет и легли спать.

И так — целую неделю.

Вся неделя прошла в подготовке к свадьбе. Они бегали по магазинам, выбирали платье (Аня), костюм (Дима), кольца (уже были, но решили купить ещё одни, обручальные), ресторан (маленький, уютный, с видом на горы) и приглашения (распечатали сами на старом принтере, который жужжал как швейная машинка, напоминая о Григории — но они старались не вспоминать).

Мать Ани приехала на третий день. С пирогами, иконами и красными глазами. Виктория — на пятый. С деньгами, советами и с Андреем, который вёз за ней чемоданы, как наказанный пёс. Маша часто заходила в гости — с Маргаритой, с рисунками, с карамельками. Ревность Ани прошла, когда она увидела, что Маша смотрит на Диму примерно так же, как на стул или чайник — функционально и без намёков.

Остался всего один день до свадьбы.

Вечером — накануне — Дима и Аня сидели на крыльце дома, глядя на кладбище, которое чернело за забором. Луна была полной, но без медвежьей морды. Обычная. Спокойная.

— Завтра мы проснёмся мужем и женой, — сказала Аня.

— Страшно? — спросил Дима.

— Нет. А тебе?

— Тоже нет. Странно, да? После всего, что было — столько страха, крови, смерти — а тут просто... любовь. И ничего не страшно.

Аня положила голову ему на плечо. Дима обнял её.

— Завтра будет хороший день, — сказал он.

— Лучший в жизни, — поправила Аня.

Они зашли в дом, разделись, легли в кровать. В последний раз — как незамужняя и неженатый. Завтра всё будет иначе. Не хуже. Просто — иначе.

— Спокойной ночи, Дима.

— Спокойной ночи, Аня. Моя невеста.

— Ещё не жена, — улыбнулась она в темноте.

— Уже почти.

Они поцеловались — долго, медленно, с тем особым вкусом, который бывает только накануне главного события. Потом закрыли глаза и заснули почти мгновенно. Сон пришёл хороший, светлый. Без плюшевых зайцев. Без зеркал. Без крови.

За окном ветер шевелил траву на могилах. А где-то в городе, в доме с синей крышей, Маша гладила живот и читала сказку Маргарите. И никто не знал, что завтра произойдёт нечто, что перевернёт их жизни снова.

Но это — завтра. А сегодня — спать.

Глава третья Часть третья: Свадьба, сова и

отсутствующая подруга

Утро долгожданного дня началось без будильника. Дима открыл глаза ровно в тот момент, когда первые лучи солнца коснулись подоконника. Рядом уже не спали — Аня стояла у зеркала (того самого, нового, которое они повесили в спальне, поклявшись больше никогда не смотреть в старые отражения) и заплетала косу.

— Ты чего так рано? — спросил он, потягиваясь.

— Спать не могу, — призналась Аня. — Волнуюсь.

— Ты же говорила, что не страшно.

— Говорила. А теперь страшно. Но по-хорошему. Как перед прыжком с парашютом.

Дима встал, подошёл к ней, обнял со спины и поцеловал в макушку.

— Прыгнем вместе, — сказал он. — Парашют один на двоих.

— Романтик, — фыркнула Аня, но улыбнулась.

Они оделись быстро — не в свадебное, ещё в обычное. Решили, что сначала сходят на пары (потому что прогуливать в первый же день после помолвки — дурной тон), а уже потом — готовиться, наряжаться и ехать в ЗАГС. Завтракать не стали — оба знали, что вечером будет пир, на котором еды будет больше, чем на складе у Григория (только без человеческого мяса, надеялись они).

— Поехали, — сказал Дима, застёгивая кроссовки.

Они вышли из дома, прошли мимо кладбища (утром оно выглядело почти уютным — кресты блестели от росы, птицы пели, как ненормальные), дошли до остановки и сели в автобус.

Автобус был почти пустым — кроме них, ехала только старушка с авоськой и какой-то мужчина в очках, дремавший у окна. Дима и Аня сели на заднее сиденье, держась за руки, и смотрели в окно.

И тут они её увидели.

Маша.

Она проехала мимо на машине — стареньком белом седане, который они раньше не замечали. Машина двигалась в сторону института, но что-то было не так. Слишком быстро. Слишком нервно. И на заднем сиденье, у самого стекла, сидела... игрушка.

Сова. Большая, мягкая, с жёлтыми пуговицами вместо глаз. И с красным бантом на шее.

Дима почувствовал, как внутри всё оборвалось. Те же воспоминания — дровяник, стол, кожа, заяц, пуговицы, кровь. Тысячу раз кровь. Он сжал руку Ани так сильно, что она охнула.

— Дим, больно, — прошептала она.

— Ты видела? — спросил он. — На заднем сиденье. Сову.

Аня кивнула. Лицо её побелело, как бумага.

— Может... может, это обычная игрушка? — сказала она, сама не веря в свои слова. — Маша же беременная. У неё дочь. Она могла купить сову для Маргариты.

— Купить — могла, — медленно проговорил Дима. — Но откуда? Григорий сидит в тюрьме. Его мастерская опечатана. Но игрушки, которые он продал раньше... они не исчезли. Они у людей. У тех, кто не знает, что хранит у себя дома.

Автобус поехал дальше. Машина с совой скрылась за поворотом.

— Надо сказать ей, — сказала Аня. — Предупредить.

— Сегодня? — Дима посмотрел на часы. — У нас через четыре часа роспись.

— Значит, после свадьбы. Или на свадьбе. Главное — предупредить.

Они приехали в институт, отсидели две пары, как в тумане. Дима не запомнил ни одного слова преподавателя — только белый шум в ушах и образ совы с пуговицами, которая смотрела на него из окна машины.

Маши на занятиях не было. Её место пустовало. Ни записок, ни звонков, ни сообщений. Аня написала ей в мессенджере: «Ты как? Придёшь на свадьбу?». Ответа не было.

— Волнуюсь я, — сказала Аня, когда они вышли из института.

— Всё будет хорошо, — ответил Дима. Ему самому в это не верилось, но он старался.

Они сели в такси — не стали ждать автобус, слишком много дел — и поехали домой. Думали, что успеют спокойно переодеться, привести себя в порядок и выдохнуть перед главным событием.

Но когда они открыли дверь, то обалдели.

Дом был полон людей.

Родственники Ани и Димы — те, кто обещал приехать через неделю — стояли в прихожей, на кухне, в гостиной, даже на крыльце. С чемоданами, сумками, цветами, шариками и огромным тортом, который держала в руках Виктория.

— СЮРПРИЗ! — заорали все хором.

Дима и Аня застыли на пороге.

— Вы... вы же говорили, что приедете через неделю! — выдавила Аня.

— А мы решили приехать пораньше, — улыбнулась Екатерина, вытирая слёзы. — Такое событие! Не пропустим!

— Но мы не готовы! — запротестовал Дима. — У нас даже костюм не поглажен!

— Всё готово! — отмахнулся Андрей. Он стоял в углу, держал букет и выглядел почти счастливым. — Мы сами всё погладили, накрыли стол, цветы купили. Вы только переодевайтесь и поезжайте в ЗАГС.

— А вы? — спросила Аня.

— А мы за вами следом. На такси. Или пешком. Не переживай, дочка.

Слово «дочка» из уст Екатерины прозвучало так пронзительно, что Аня всхлипнула и бросилась к матери обниматься. Дима стоял в дверях, смотрел на эту кутерьму — родственники, цветы, торт, шарики — и не верил, что это происходит с ним.

Ещё полгода назад он жил в Петербурге, не знал никаких плюшевых убийц, не встречал Аню, не видел человеческой кожи на столе. А теперь — у него дом, невеста, которая через час станет женой, и толпа родственников, которые приехали чёрт знает откуда, чтобы поздравить их.

— Жизнь — странная штука, — сказал он сам себе.

— Что? — не расслышала Аня.

— Ничего. Пошли переодеваться.

Костюм Димы — чёрный, строгий, с бабочкой (не кровавой, а настоящей) — висел в шкафу уже отглаженный. Кто-то из родственников постарался. Платье Ани — белое, воздушное, с длинным шлейфом — лежало на кровати, усыпанное лепестками роз.

— Кто здесь был? — спросила Аня, оглядываясь.

— Наверное, Маша? — предположил Дима. — Она же знала, где запасной ключ.

— Маша? — Аня нахмурилась. — Но она же не пришла сегодня в институт. И на сообщения не отвечает.

— Может, готовится. Подарок выбирает.

— Надеюсь, — тихо сказала Аня.

Они переоделись. Дима надел костюм, застегнул бабочку (криво, пришлось переделывать), посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на него смотрел взрослый мужчина. Не тот мальчишка, который приехал в Петербург полгода назад. Другой. Повзрослевший. Напуганный. Но счастливый.

Аня вышла из ванной, и Дима забыл, как дышать.

— Ты... — он запнулся. — Ты красивая.

— По-твоему, я обычно некрасивая? — спросила она с притворной строгостью.

— Обычно — да. Нет. То есть... обычно ты красивая, а сейчас — очень. Очень-очень.

Аня рассмеялась. Подошла к нему, поправила бабочку.

— Пошли, муж. Жениться.

— Пошли, жена. Не жена ещё. Но уже почти.

Они вышли из комнаты. Родственники ахнули, захлопали, засвистели. Кто-то пустил слезу (Виктория), кто-то достал телефон снимать (Андрей, которого Екатерина тут же отчитала: «Ты на свадьбе, не на концерте!»).

Посадили всех в такси (две машины, одна микроавтобус) и поехали в ЗАГС.

ЗАГС оказался маленьким, уютным зданием с белыми колоннами и высокими окнами. Внутри пахло цветами и счастьем — если у счастья есть запах, то именно так. Дима с Аней подписали документы, обменялись кольцами (новыми, обручальными, не теми, что в чае), сказали «да» так громко, что, наверное, услышали на том берегу Байкала.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказала сотрудница ЗАГСа, улыбаясь. — Можете поцеловаться.

Они поцеловались. Долго. Под крики «ГОРЬКО!» и звон бокалов, которые кто-то прихватил с собой (закон есть закон, даже в ЗАГСе).

Потом — фотосессия на крыльце. Потом — обратно домой. Потом — пир.

Было всё: салаты, горячее, закуски, торт (тот самый, огромный, с фигурками жениха и невесты наверху). Родственники пили, ели, танцевали, пели песни — теперь уже не «Короля и Шута» (слава богу), а что-то народное, весёлое, про любовь и счастье.

Дима и Аня пили тоже. Но умеренно — потому что хотели запомнить этот день. А не отрубиться в салате, как некоторые (здравствуй, двоюродный дядя из Краснодара).

К глубокой ночи гости начали разъезжаться. Точнее, уезжать на поезде — кто-то купил билеты заранее, потому что работа не ждёт. Виктория и Андрей уехали первыми, обняв Диму на прощание так, что затрещали кости. Екатерина уехала последней, долго гладила Аню по голове и шептала: «Будьте счастливы. Господь с вами». Ни слова о Григории. Ни слова о прошлом. Только будущее.

— Уф, — выдохнул Дима, когда дверь за последним гостем закрылась. — Мы выжили.

— Это был не плюшевый заяц, — усмехнулась Аня. — Это страшнее. Это семья. Они посмотрели на заваленный стол, на грязную посуду, на ошмётки торта на полу — и дружно решили: убирать будем завтра. Сегодня — брачная ночь.

Они прошли в спальню. Сняли костюм и платье (аккуратно, чтобы не порвать — вдруг пригодится для внуков, или для музея плюшевых ужасов). Легли в кровать. Обнялись.

— Мы муж и жена, — сказал Дима.

— Мы муж и жена, — повторила Аня. — Как странно звучит.

— Хорошо странно?

— Лучше не бывает.

Они поцеловались, улыбнулись друг другу — и отрубились. Потому что выпили больше, чем планировали. Потому что устали за этот день больше, чем за всю предыдущую жизнь. Потому что счастье — это утомительно.

За окном светила луна. Кладбище спало.

И только одна мысль терзала где-то на задворках сознания: Маша не пришла. Ни на роспись, ни на пир. Ни звонка, ни сообщения. Только сова на заднем сиденье машины, которая проехала мимо института.

Но сегодня Дима и Аня решили об этом не думать. Сегодня — их день. А завтра — разберутся. Вместе. Как всегда.

Глава третья Часть четвёртая:

Сова, распоротый живот и вопрос

без ответа

На следующее утро Дима проснулся от того, что солнце било прямо в глаза. Он поморщился, перевернулся на другой бок и уткнулся носом в Анину макушку. Она спала, раскинувшись как звезда, заняв три четверти кровати. Дима улыбнулся, прижал её к себе и подумал: «Мы муж и жена. Как-то непривычно, но приятно».

Не прошло и минуты, как Аня зашевелилась, открыла глаза, увидела его улыбающуюся физиономию и сонно пробормотала:

— Ты чего лыбишься так рано?

— Смотрю на свою жену, — сказал Дима. — Красивая, между прочим.

— Знаю, — буркнула Аня и закрыла глаза обратно. — Дай ещё пять минут.

Дима не дал. Поцеловал её в нос, в лоб, в губы — каждым утром теперь будет так делать, и ей придётся смириться. Аня вздохнула театрально, но улыбнулась. Встала. Натянула халат — тот самый, в синий цветочек, который она купила ещё в Петербурге, когда всё было только началом.

Они позавтракали тем, что осталось от вчерашнего пира — кусок торта, два бутерброда с сыром, чай. Аня приготовила яичницу — уже без мяса, навсегда без мяса. Дима ел и думал о том, что жизнь, кажется, налаживается. Школа позади, институт — впереди, свадьба состоялась, родители уехали. Тишина. Покой.

— Сегодня надо заехать к Маше, — сказала Аня, допивая чай. — Вчера её не было. И сегодня она не отвечает.

— Может, она к родителям уехала? — предположил Дима.

— Без предупреждения? Она вообще всегда на связи.

— Проверим.

Они оделись, собрались и поехали в институт — но сначала решили заглянуть к Маше. Живёт недалеко, дом с синей крышей, они проезжали мимо него по дороге на учёбу.

Автобус остановился. Дима и Аня вышли — и замерли.

Возле дома Маши стояла скорая помощь. И полиция. Две машины, четыре человека в форме, носилки, которые заносили в здание.

— Нет, — прошептала Аня. Она схватила Диму за руку, вцепилась ногтями, побелела как снег.

— Идём, — сказал Дима твёрдо. — Узнаем.

Они подошли поближе. У крыльца стоял полицейский в бронежилете и с усталыми глазами человека, который сегодня не выспался и уже многое повидал.

— Нельзя, — сказал он, преграждая дорогу. — Место происшествия.

— Мы друзья Марии, — сказала Аня. Голос у неё дрожал. — Её подруги. Мы должны узнать, что случилось.

— Не положено.

Тогда в разговор вступил Дима. Он достал из рюкзака тетрадку (ту самую, новую, синюю, которую они использовали для записей после суда) и ручку.

— Мы из местной газеты, — сказал он так уверенно, что сам в это почти поверил. — Практиканты. Делаем репортаж о работе полиции в нашем районе. Нам нужно всё задокументировать. Для истории.

Полицейский посмотрел на него, на тетрадь, на Аню. Подумал. Потом махнул рукой.

— Проходите. Но быстро. И ничего не трогать.

Они вошли.

В доме пахло смертью. Дима узнал этот запах — он запомнил его ещё с момента убийства Златы. Сладковатый, металлический, с привкусом воска и крови. Запах, который не выветривается неделями.

Они прошли в гостиную.

И увидели.

Маша лежала на полу, в луже засохшей крови. Её живот был распорот — аккуратно, хирургически, от груди до низа. Внутри, в том месте, где должен был расти ещё не родившийся ребёнок, лежал младенец. Маленький, скрученный, с крошечными пальчиками. Его горло было перерезано — от уха до уха. Чёрный, зияющий разрез.

— Господи, — выдохнула Аня. Дима обнял её, чтобы она не упала.

Рядом с Машей лежала Маргарита. Её дочь. Та самая девочка, которую Маша водила в садик, которая должна была бросать цветы на их свадьбе. Ей было лет пять. Не больше.

У Маргариты не было глаз. Только две чёрные дыры, из которых всё ещё сочилась кровь. Вместо глаз — пуговицы. Большие, чёрные, блестящие. Те самые, которые они уже видели.

Её живот был распорот так же, как у матери. Кишки вывалились наружу и лежали на ковре, перемешанные с розовыми лоскутками детского платья.

И перед ними, перед двумя телами — матери и дочери, — сидела игрушка. Сова. Большая, мягкая, с жёлтыми пуговицами вместо глаз. С красным бантом на шее. Та самая, которую они видели в окне машины.

Сова улыбалась. Ниточный рот был пришит криво, но улыбался он вполне осознанно. Как будто игрушка была довольна своей работой.

Аня не кричала. Она просто стояла, смотрела и молчала. Дима достал тетрадь, быстро записал: дата, время, имена, как выглядят тела, какая игрушка. Его рука не дрожала. Слишком много раз он это делал. Сорок два раза. Теперь — сорок три. Сорок четыре, если считать нерождённого.

— Всё записал? — спросила Аня глухим голосом.

— Всё, — ответил Дима.

— Уходим.

Они вышли из дома так же тихо, как вошли. Полицейский на крыльце кивнул им:

— Заметку напишете? Про нас, про работу?

— Обязательно, — сказал Дима. — Вы герои.

Они сели в автобус. Ехали молча. Не до института — домой. Какие пары, какая учёба, когда твою подругу и её дочь только что убили плюшевой совой. Когда ты знаешь, кто делал эту сову. Когда ты знаешь, что убийца — в тюрьме, но игрушки продолжают убивать.

— Почему? — спросила Аня, когда они зашли в дом. — Почему это происходит с нами? Мы уехали за тысячи километров. Мы начали новую жизнь. Мы поженились. А оно нас догнало.

Дима не знал, что ответить. Он сел за стол, положил перед собой тетрадь, раскрыл на свежей странице. Сорок четыре имени. Четыре десятка детей и взрослых, которые умерли из-за того, что кто-то купил плюшевую игрушку у безумца с золотыми руками.

— Может, мы не можем от этого убежать, — сказал он наконец. — Потому что это не снаружи. Это внутри нас. Мы видели слишком много. Теперь мы часть этого мира. Как бы нам ни хотелось обратно.

Аня подошла к нему, села на колени, как часто делала в последнее время, и положила голову на плечо.

— Я хочу, чтобы это закончилось, — прошептала она.

— Закончится, — сказал Дима, хотя сам не верил в это. — Когда мы уничтожим все игрушки. До одной. По всей стране. По всему миру.

— Это невозможно.

— Тогда давай хотя бы попробуем.

Они сидели так долго, молча. Потом Аня встала, прошла в спальню, разделась и легла. Дима выключил свет, лёг рядом, обнял её. Они не целовались. Не говорили друг другу «спокойной ночи». Просто лежали, слушая, как за окном ветер гуляет по кладбищу, и думали об одном и том же.

Почему это всё происходит именно с ними?

Ответа не было. Может, потому что они оказались в нужное время в нужном месте. А может, потому что вселенная выбрала их — как свидетелей, как мстителей, как тех, кто сможет остановить это безумие. Или как тех, кто просто не умеет проходить мимо чужой смерти.

— Я не хочу больше хоронить детей, — прошептала Аня в темноту.

— Я тоже, — ответил Дима.

Они заснули. Потому что усталость взяла своё. Потому что даже ужас имеет свойство утомлять. И потому что завтра — новый день. И в этом новом дне надо будет что-то делать.

А что именно — они ещё не придумали.

Глава третья Часть пятая: Карта смерти, утро и

то, что они не ожидали увидеть

Дима проснулся раньше Ани. Это случалось редко — обычно она поднималась первая, потому что любила утро, тишину и чай, заваренный особым способом (с мятой, без сахара). Но сегодня его разбудила мысль. Не просто мысль — озарение. Оно пришло ночью, в полусне, когда мозг отключается, а подсознание продолжает работать. И теперь эта мысль жгла его изнутри, не давая лежать спокойно.

Он осторожно выскользнул из-под одеяла, на цыпочках прошёл на кухню, сел за стол и разложил перед собой все записи. Те, что они собирали неделями. Те, что начались с газеты про девочку Миронову. Те, что продолжились сорока двумя именами в их родном районе. Те, куда вчера добавились Маша и Маргарита — сорок третья и сорок четвёртая.

Тетради, вырезки из газет, распечатки с телефона, какие-то клочки бумаги, которые они находили в архивах библиотеки. Всё это лежало перед ним, как карта сокровищ. Только сокровища здесь были не золотые — кровавые.

Дима начал сопоставлять. Имя ребёнка — место смерти — место захоронения. Имя ребёнка — место смерти — место захоронения. Он писал, зачёркивал, переписывал. Строил схемы, как одержимый профессор из фильмов про гениальных маньяков. На самом деле он просто пытался увидеть закономерность. И он её увидел.

Все дети, погибшие от игрушек Григория, были похоронены не там, где родились. Их тела перевозили. Их кладбища находились в одном регионе. В Бурятии. В Улан-Удэ или его окрестностях.

Дима откинулся на спинку стула, посмотрел на разложенные бумаги и тихо сказал сам себе то, что боялся произнести вслух:

— Мы переехали не случайно. Мы переехали туда, где лежат все они. Все убитые дети. Все жертвы плюшевых игрушек. Это место — не просто дом у кладбища. Это центр. Эпицентр. Где-то здесь, в земле, похоронены десятки детей, убитых игрушками, которые сшил отец Ани. И игрушки... игрушки хотят быть рядом с ними. Или они хотят чего-то другого. Чего-то большего.

— Что ты делаешь?

Голос Ани раздался сзади. Дима обернулся. Она стояла в дверях кухни, в той самой ночной рубашке, с растрёпанными волосами и заспанными глазами. Но в этих глазах уже не было сна — была тревога.

— Ты чего не спишь? — спросила она, подходя ближе. — Что это за расклады?

— Аня, садись, — сказал Дима. — Я кое-что понял.

Он рассказал ей всё. Про закономерность, про кладбища, про Бурятию. Про то, что они переехали практически в центр этого кошмара, сами того не зная. Аня слушала молча, глядя на разложенные бумаги, и по мере того как Дима говорил, её лицо становилось всё белее.

— То есть... — медленно проговорила она, — мы купили дом рядом с кладбищем, на котором похоронены... сорок четыре ребёнка?

— И это не просто кладбище, — добавил Дима. — Это проклятое место. Я не знаю, как оно работает, но игрушки притягиваются сюда. Они возвращаются. Григорий сидит в тюрьме, но его дело живёт. Игрушки помнят, где лежат их жертвы.

Аня закрыла лицо руками. Посидела так минуту, потом убрала ладони, выдохнула и сказала:

— Значит, мы должны это остановить. Мы должны найти все игрушки. Все до одной. И уничтожить.

— И кладбища? — спросил Дима. — Что делать с кладбищами?

— Не знаю. Но сначала — учёба. У нас сегодня пары. А завтра выходные. Завтра и начнём разбираться.

Дима кивнул. Собрал бумаги, сложил их в папку (специально купленную для этой цели, синюю, с завязками), спрятал папку под половицу — туда же, где лежала тетрадь с именами. Потом они позавтракали. Быстро, почти не чувствуя вкуса. Потому что еда теперь была не в радость, а просто топливом.

Они оделись и вышли на остановку.

Автобус пришёл вовремя. Ничего интересного в нём не случилось — никаких плюшевых сов в окнах, никаких зеркал с улыбающимися отражениями. Только обычные люди: женщина с коляской, студент с наушниками, старушка с авоськой. Дима и Аня сидели в задней части, держались за руки и молчали.

Институт встретил их привычной суетой. Кто-то бежал на лекцию, кто-то курил на крыльце, кто-то дописывал домашку на коленке. Пара прошла скучно — преподаватель рассказывал о теории литературы, о жанрах, о том, как писать рецензии. Дима записывал механически, думая о своём. Аня тоже. Они оба думали об одном — о завтрашнем дне, о поисках, о том, как они будут объезжать кладбища и находить игрушки, которые, возможно, уже вернулись.

После пар они вышли из института. Солнце уже клонилось к закату, воздух стал прохладным. Дима хотел сказать Ане, что пора ехать домой, готовиться к завтрашним поискам. Но она вдруг замерла, уставившись в одну точку.

— Дима, — сказала она чужим голосом. — Посмотри туда.

Он повернул голову.

На другой стороне улицы, у остановки, стоял человек в длинном чёрном плаще. Лица не было видно — капюшон закрывал почти всё, но Дима узнал этот силуэт. Он узнал его по тому, как человек стоял — неподвижно, как статуя. По тому, как он сжимал в руках что-то — маленькое, мягкое, плюшевое.

Человек повернулся. Из-под капюшона блеснули пуговицы. Не глаза — пуговицы. Большие, чёрные, блестящие. Такие же, как у зайца, у совы, у всех игрушек Григория.

Это было нечто, чего они никак не ожидали увидеть.

Это был человек. Или то, что когда-то было человеком. А теперь — нечто иное. И в его руках сидела игрушка. Медведь. Старый, грязный, порванный. Тот самый, который мерещился Диме на луне. Тот самый, с одним глазом-пуговицей и дырой вместо второго.

— Нам пора, — сказал Дима, хватая Аню за руку. — Быстро. Уходим.

Они не побежали — пошли быстрым шагом, почти бегом, сворачивая за угол, ныряя в переулки, чтобы потеряться в городе. Но Дима знал: это существо найдёт их. Оно всегда находило.

Потому что оно было частью того мира, от которого они пытались сбежать. И этот мир не отпускал.

Глава третья Часть шестая: Газета, казнь и

глаза, которые смотрят

Они вбежали в дом, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась побелка. Дима запер замок, проверил окна, дёрнул ручку чёрного хода — всё заперто. Только после этого он позволил себе выдохнуть и прислониться спиной к стене.

Аня стояла посреди комнаты, всё ещё бледная, с трясущимися руками.

— Дима... — сказала она. — Это он?

Дима медленно кивнул. Голос не сразу его послушался.

— Я не хотел в это верить. Но... тот силуэт. Как он стоял. Как сжимал игрушку. И пуговицы... Аня, у него вместо глаз были пуговицы.

— Но это невозможно, — прошептала Аня. — Григорий в тюрьме. Его посадили. Два пожизненных. Мы сами были в суде.

— Я знаю, что мы были в суде. — Дима провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть увиденное. — Но то, что мы видели сейчас, на остановке, — это не ошибка. У меня нет галлюцинаций. Во всяком случае, таких, которые бывает у нас обоих одновременно.

Аня опустилась на стул. Села, ссутулившись, и уставилась в пол. Дима подошёл к ней, положил руку на плечо.

— Слушай, нам нужно проверить. Нужно узнать, что случилось с Григорием после суда. Вдруг... вдруг что-то произошло. Побег. Смерть. Я не знаю.

— Как мы это узнаем? — спросила Аня, поднимая глаза. — Звонить в полицию? «Здравствуйте, мы тут видели ожившего отца-убийцу с пуговицами вместо глаз»?

— Газеты, — сказал Дима. — Местные газеты должны были писать про такое громкое дело.

Он накинул куртку, уже на выходе обернулся:

— Я быстро. Никуда не выходи. Дверь не открывай.

— А вдруг он здесь? — испуганно спросила Аня.

— Он был на остановке, а не у нашего крыльца. Если бы он хотел войти — уже бы вошёл. У нас есть время. Но не много.

Дима вышел. Прошёл до магазина на углу — того самого, где продавалось всё: от хлеба до свечей, от молока до гвоздей. И, конечно, газеты. Он купил три — местную, городскую и какую-то жёлтую, где на обложке была кричащая шапка про скандалы и катастрофы. Иногда правда прячется именно в жёлтой прессе.

Вернулся домой за десять минут. Аня всё так же сидела на стуле, не двигаясь.

— Давай смотреть вместе, — сказал он, садясь напротив.

Они разложили газеты на столе. Пролистали первую — ничего. Вторую — ничего. Третью, самую дешёвую и скандальную, с большим заголовком на первой полосе.

И нашли.

Заголовок был напечатан жирными чёрными буквами, которые, казалось, кричали прямо с бумаги:

«МАНЬЯК-ПЛЮШЕВИК КАЗНЁН СОБСТВЕННЫМИ ИГРУШКАМИ. ЧТО ПРОИЗОШЛО В КАМЕРЕ СМЕРТНИКОВ?»

Дима начал читать вслух. Голос у него был ровным, почти механическим — он боялся, что если позволит эмоциям вырваться, то не сможет дочитать до конца.

— Григорий Ростов, осуждённый на два пожизненных срока за убийства сорока четырёх детей... был переведён в камеру особого режима после того, как в тюрьме начались беспорядки. Администрация приняла решение об изоляции. По неподтверждённым данным, суд разрешил применить «исключительную меру» — так называемую казнь игрушками, о которой ранее ходили слухи.

Аня вцепилась в край стола.

— В ночь казни осуждённого заперли в комнате, полной его собственных плюшевых игрушек — тех самых, которые были конфискованы в его мастерской. За дверью стояла охрана. Изнутри слышались крики, смех, затем — тишина. Когда через сутки полицейские вошли в камеру... — Дима запнулся.

— Что? — прошептала Аня. — Что там было?

Дима дочитал, медленно, почти по слогам:

— Когда полицейские вошли в камеру, там никого не было. Исчезло всё. Игрушки, мебель, даже надписи на стенах. На полу лежали только два человеческих глаза. Больше ничего. Тело не найдено. Осуждённый считается пропавшим без вести. Родственники оповещены. Расследование продолжается.

Аня закрыла лицо руками.

— Его глаза, — сказала она глухо. — Только глаза. А остальное... исчезло. И теперь он ходит по улицам. С пуговицами вместо глаз. С игрушками в руках.

Дима отложил газету. Взял Аню за руки, отвёл их от лица.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Это не ты виновата. И не я. Это он сам выбрал этот путь. Он шил игрушки из людей. Он убивал детей. Его казнили — и он вернулся. Но не человеком. Чем-то другим.

— Он следит за нами, — сказала Аня. — Потому что это мы его сдали. Мы позвали полицию. Мы дали показания. Если бы не мы, он бы сидел в своей мастерской и продолжал шить. И не превратился бы в... в это.

— Может быть, — согласился Дима. — А может быть, он всё равно бы превратился. Мы не знаем, как работает это проклятие. Мы знаем только, что нужно быть осторожными.

— И что теперь? — спросила Аня. — Будем сидеть дома и бояться?

— Будем сидеть дома и думать, — поправил Дима. — А завтра — искать ответы. Но сегодня — никуда.

Вечер они провели в тишине. Зажгли все лампы в доме, задернули шторы, проверили замки на дверях — может, в третий, в четвёртый раз. Дима даже пододвинул шкаф к входной двери, хотя понимал, что если тот, кого они видели на остановке, захочет войти, шкаф не остановит его. Но так было спокойнее.

Они легли спать рано. Не потому, что хотели спать — тревога гнала сон прочь. А потому, что завтра предстоял долгий день поисков, вопросов, страха. И нужно было набраться сил.

Аня прижалась к Диме. Плотно, как никогда.

— Он не войдёт? — спросила она в темноту.

— Не войдёт, — ответил Дима.

Он не был уверен. Но он должен был это сказать.

Они заснули под утро. Сон был тяжёлым, липким, полным шорохов — то ли ветер за окном, то ли плюшевые лапы скреблись в дверь. Но никто не вошёл. Никто не постучал. Только луна светила в окно, бледная, равнодушная, как пуговица.

Глава третья Часть седьмая: Преподаватель,

сова и силуэт за окном

Спустя несколько дней — или недель, Дима уже сбился со счёта, потому что каждый новый день походил на предыдущий как брат-близнец — он начал замечать странную закономерность. Каждую ночь, ровно в три часа, на кладбище за их домом загорался огонёк. Маленький, жёлтый, дрожащий. Будто кто-то ходил между могилами с фонариком. Или со свечой.

— Ты тоже это видишь? — спросил он Аню однажды утром.

— Вижу, — ответила она, даже не спрашивая, о чём речь. — И боюсь.

— Надо сходить. Проверить.

— Надо — значит, сходим. Но не сейчас. Не сегодня. Мы не готовы.

Дима не спорил. Он и сам не был готов. Кладбище в три часа ночи — это всегда страшно. А когда ты подозреваешь, что там бродит оживший мертвец с пуговицами вместо глаз, страх становится таким густым, что его можно резать ножом.

Но жизнь не ждала. Пока они боялись, рушилось что-то другое — их учёба. Пропуски, невыполненные домашние задания, постоянный вид "мы только что видели призрака" на лицах — всё это не нравилось преподавателям.

— Нас отчислят, — сказала Аня за завтраком. — Если мы не начнём ходить на пары.

— Я знаю, — вздохнул Дима. — Сегодня идём. Чего бы это ни стоило.

Они собрались быстро. Замки проверили, шторы задёрнули, под половицу с папкой заглянули — всё на месте. Тайны дома Ростовых оставались тайнами до лучших времён. Вышли на остановку.

Автобус приехал сразу. Это было настолько необычно, что Дима даже напрягся — в их жизни ничего не происходило "сразу". Но автобус был настоящим, обычным, с уставшим водителем и двумя старушками на передних сиденьях. Они сели, поехали.

Институт встретил их непривычной тишиной. Обычно в коридорах шумели студенты, кто-то смеялся, кто-то спорил о книгах, кто-то грыз яблоки и слушал музыку. Сегодня было тихо. Даже эхо не гуляло — прибитое к полу тяжёлым воздухом.

— Странно, — сказала Аня.

— Очень, — согласился Дима.

Они зашли в аудиторию. Там сидели их одногруппники — человек пятнадцать, все с красными глазами. Кто-то тихо плакал, кто-то просто смотрел в одну точку. Преподаватель — их классный руководитель, пожилой мужчина с добрым лицом и вечно взъерошенными седыми волосами — стоял у доски и молчал.

— Что случилось? — спросил Дима, хотя уже догадывался.

Преподаватель поднял на него глаза. В них была такая боль, что Дима на секунду забыл, как дышать.

— У нас произошло горе, — сказал преподаватель глухим, сорванным голосом. — Мою дочь... Машу... убили. Прямо у неё дома. Вместе с её детьми.

Аня охнула. Дима почувствовал, как внутри всё оборвалось.

— Мы... мы знаем, — прошептала Аня. — Мы были там. На следующий день.

Преподаватель посмотрел на них с удивлением, но ничего не спросил. Может, не было сил. Может, ответы ему уже не нужны были.

— Горе какое, — сказала какая-то девушка с задней парты, всхлипывая. — Такая молодая. Такие дети маленькие...

Дима и Аня сели на свои места. Они молчали. Что тут скажешь? "Мы знали вашу дочь, она была хорошей"? "Убийца уже пойман, но из тюрьмы сбежал и теперь бродит с пуговицами вместо глаз"? "Мы видели сову на её заднем сиденье и ничего не сделали"?

Всё это звучало фальшиво. Или безумно. Или то и другое вместе.

Пару у классного руководителя они просидели в молчании. Преподаватель не читал лекцию — он просто стоял у окна, смотрел на улицу и изредка вытирал слёзы. Студенты не задавали вопросов. Даже те, кто обычно болтал и шутил, сидели тихо, как мыши.

Потом, ближе к концу занятия, преподаватель тяжело вздохнул, отошёл от окна и подошёл к своему столу. Из ящика он достал что-то, завёрнутое в белую ткань. Развернул.

Игрушечная плюшевая сова.

Та самая. С красным бантом на шее. С пуговицами вместо глаз. Которая сидела на заднем сиденье машины. Которая убила Машу и её детей. Которая теперь сидела на столе преподавателя, улыбаясь своей ниточной улыбкой.

— Это всё, что у меня осталось от дочери и внуков, — сказал преподаватель. — Полиция отдала как вещдок. Сказали, что игрушка была на месте преступления. Не знаю, зачем она мне... но выбросить рука не поднимается.

Дима и Аня переглянулись. В голове у них стучала одна и та же мысль: эта сова опасна. Она убьёт снова. Может, самого преподавателя. Может, кого-то из студентов. Может, их самих.

И в этот момент — буквально на секунду — в окне аудитории мелькнул силуэт. Чёрный плащ, капюшон, сгорбленная фигура. И на месте глаз — два тусклых блика, которые могли быть только пуговицами.

Григорий. Или то, чем он стал.

Дима и Аня одновременно сделали шаг назад. Их кресла скрипнули, несколько студентов обернулись, но ничего не заметили — силуэт уже исчез. Может, ему просто показалось. Может, его и не было. А может, был.

— Вы чего? — спросила соседка Ани по парте.

— Ничего, — ответила Аня, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Показалось.

Дима наклонился к ней и прошептал:

— Нам нужно забрать эту сову. Сегодня. Или завтра. Но как можно скорее.

— У преподавателя? — так же шёпотом ответила Аня. — Ты с ума сошёл? Он нам её не отдаст.

— Тогда украдём. Или попросим. Или объясним. Но она не должна оставаться у него. Ты видела, что мелькнуло в окне. Он за ней пришёл. За совой.

Аня посмотрела на преподавателя, который снова сидел у окна, сжимая игрушку в руках. На его лице застыла такая глубокая, древняя печаль, что у неё защемило сердце.

— Завтра, — сказала она. — Завтра мы её заберём. Придумаем что-нибудь.

Пары закончились. Дима и Аня вышли из института, не оглядываясь, быстро сели в первый попавшийся автобус и поехали домой. Всю дорогу молчали. Каждый думал о своём, но мысли у них были одинаковые: сова, Григорий, пуговицы, страх.

Дома они поели остатки вчерашнего ужина — картошка, капуста, хлеб. Без мяса, конечно. Потом Аня вымыла посуду, Дима проверил замки на дверях (в который раз) и задёрнул шторы (тоже в который раз).

Легли спать рано. Но долго ворочались. Дима смотрел в потолок и слушал, как за окном ветер гуляет по кладбищу. Никаких огоньков сегодня не было — может, тот, кто бродил между могил, теперь бродил возле института. Рядом с совой.

— Дима, — позвала Аня.

— М?

— Завтра мы сделаем очень грязное дело. Украдём у старика единственное, что у него осталось от дочери.

— Мы не украдём, — сказал Дима. — Мы спасём ему жизнь.

— Он этого не поймёт.

— Поймёт. Когда мы всё объясним. Или когда сова попытается его убить.

Аня помолчала. Потом сказала:

— А если мы не успеем?

Дима не ответил. Потому что сам боялся этого вопроса.

Они заснули под утро. Сон пришёл тяжёлый, липкий, полный шорохов и теней. И в этом сне кто-то ходил вокруг их дома, стучал в стены мягкой плюшевой лапой и улыбался ниточной улыбкой.

Завтра они сделают то, что должны. А что будет послезавтра — не знает никто.

Глава третья Часть восьмая: Кража, слежка и

сова под камерой

Утро началось с того, что Дима подскочил на кровати, будто его подбросило пружиной. Солнце ещё даже не думало вставать — за окном было серо, сыро и как-то тревожно-тихо. Но внутренний будильник, настроенный на страх, сработал безотказно.

— Аня, вставай, — сказал он, тряся её за плечо. — Надо успеть. Пока преподаватель не пришёл раньше времени.

Аня замычала что-то нечленораздельное, перевернулась на другой бок и попыталась сделать вид, что она — не она, а подушка. Но Дима был настойчив. Он знал: если они опоздают, сову не забрать. А если не забрать — преподаватель умрёт. Или кто-то ещё. Как Маша. Как Маргарита. Как ещё сорок четыре ребёнка.

— Я встаю, я встаю, — простонала Аня, наконец открывая глаза. — Только дай мне пять минут и кофе.

— Кофе не успеем. Чай заваришь в термосе.

На кухне они действовали как отряд спецназа. Аня нарезала колбасу (обычную, магазинную, купленную ещё до того, как они поняли, что мясо может быть человеческим), разбила яйца, накидала всё на сковороду. Дима тем временем собирал рюкзаки — учебники, тетради, и, самое главное, пустой портфель для совы. И камеру. Маленькую, старенькую, которую они купили на рынке за копейки. Сегодня вечером она должна была записать то, что никто не должен был видеть.

Позавтракали молча, быстро, почти не чувствуя вкуса. Яичница с колбасой была горячей, но Дима жевал её как пластилин — мысли были не здесь. Они были в институте, в тумбочке под учительским столом, где лежала сова. Белая, пушистая, с красным бантом. Ждала.

— Готова? — спросил Дима, застёгивая куртку.

— Нет, — честно ответила Аня. — Но сделаю вид, что да.

Они вышли из дома. Кладбище на этот раз молчало — никаких огоньков, никаких теней. Только сырая земля и кресты, торчащие, как гнилые зубы. Дима на секунду задержал взгляд на могилах, потом отвернулся. Не время.

Автобус подошёл с опозданием. Они тряслись в нём пятнадцать минут, которые показались вечностью. Аня сжимала в руке термос с чаем, Дима — портфель, который должен был стать гробом для плюшевой убийцы. Или наоборот — освобождением. Он ещё не решил.

В институт они ворвались за десять минут до первого звонка. В аудитории сидели всего три человека — студенты, которым, как и им, было не до сна. Все остальные, наверное, ещё валялись в кроватях, не подозревая, что сегодня произойдёт нечто, что изменит их жизнь. Или не изменит — потому что не все живут в мире, где плюшевые игрушки убивают.

— Преподавателя ещё нет, — прошептала Аня, оглядываясь.

— Хорошо, — так же тихо ответил Дима. — Садимся и ждём.

Они сели за парту недалеко от учительского стола. Дима положил портфель на колени — наготове. Аня нервно крутила термос, делая вид, что пьёт чай. На самом деле она ничего не пила — горло сжалось от напряжения.

Преподаватель пришёл ровно через семь минут. Старый, уставший, с красными глазами. Он всё ещё носил ту же одежду, что и вчера — мятый пиджак, рубашка с пятном от кофе. Смерть дочери и внуков выжгла из него жизнь, оставив только оболочку. Он тихо поздоровался, сел за стол, раскрыл журнал.

Сова лежала в тумбочке. Дима знал это — он видел вчера, как преподаватель положил её туда, завернув в белую тряпку.

Началась лекция. Никто не слушал — студенты переписывались в телефонах, листали соцсети, зевали. Преподаватель говорил что-то про жанры литературы, про романы и повести, про то, как важно писать от сердца. Его голос звучал как далёкое радио, которое никто не настроил.

Аня поймала взгляд Димы. Кивнула.

— Извините, — сказала она, поднимая руку. — А можно вас попросить помочь? Мне нужна одна книга в библиотеке, на верхней полке. Я низкая, не достаю.

Преподаватель посмотрел на неё устало, но кивнул. Встал. Поправил очки.

— Пойдёмте, — сказал он. — Библиотека рядом.

Они вышли. Аня пошла рядом с преподавателем, что-то говорила, отвлекала его вопросами о литературе, о книгах, о том, что он любит читать на ночь. Преподаватель отвечал односложно, но шёл — шёл туда, где его небыло рядом со столом.

В аудитории остались Дима и несколько студентов. Те сидели, уткнувшись в телефоны. Дима сделал вид, что ищет что-то в рюкзаке, наклонился, а потом — резко, бесшумно — открыл тумбочку учительского стола.

Сова лежала внутри.

Белая, пушистая, с красным бантом. Пуговицы-глаза смотрели прямо в душу. Улыбка нитяная — кривая, но довольная. Будто она знала, что её заберут. Будто она этого и ждала.

Дима схватил её, не раздумывая. Сунул в портфель, застегнул молнию. Сел обратно на место, выдохнул. Сердце стучало где-то в горле, но он сохранял лицо каменным.

Через пять минут вернулись Аня и преподаватель.

— Спасибо за помощь, — сказала Аня, улыбаясь самой невинной улыбкой. — Я ту книгу ещё вчера хотела взять, но стеснялась попросить.

— Не за что, — ответил преподаватель. Сел за стол, открыл тумбочку — наверное, чтобы проверить, на месте ли сова. Но ничего не сказал. Может, решил, что положил её в другое место. А может, ему было всё равно. В конце концов, что ему осталось терять?

Лекция продолжилась. Дима сидел с портфелем на коленях, чувствуя, как в нём шевелится сова. Ему казалось, что она пытается выбраться, царапает ткань изнутри мягкими лапами, но он понимал — это только нервы. Плюшевая игрушка не может шевелиться. Не может. Правда?

Они досидели до конца всех пар. Не сорвались, не выбежали, не закричали. Сидели, делали вид, что учатся, писали конспекты, кивали, задавали вопросы. Аня даже умудрилась ответить на одном из занятий — про модернизм, кажется. Преподаватель похвалил, поставил пятёрку. Она улыбнулась. Весь институт не знал, что в Димыном портфеле лежит улика по делу об убийстве, которую они украли у убитого горем отца.

Когда пары закончились, они вышли на улицу. И сразу почувствовали это — взгляд. Тяжёлый, колючий, холодный. Он шёл откуда-то сзади, со стороны старого корпуса, где было темно даже днём.

— Он здесь, — прошептала Аня, не оборачиваясь.

— Знаю, — ответил Дима. — Не оборачивайся. Идём к остановке.

Они шли быстро, почти бегом, не глядя по сторонам. Портфель с совой тяжелел с каждым шагом. Или это только казалось. В автобус заскочили в последнюю секунду, двери закрылись прямо перед носом у какого-то мужчины с пакетом. Он ругался, стучал в дверь, но они уже не слышали. Они смотрели в окно.

На остановке, где они только что стояли, никого не было. Но тень под фонарём была странной — слишком длинной, слишком тёмной, слишком похожей на человека в плаще.

Дома они заперлись и, только тогда выдохнули. Дима открыл портфель, вытащил сову и положил её на стол. Она лежала, безобидная, красивая. Девушка из их группы, если бы увидела, сказала бы: «Ой, какая милая!». И не знала бы, что эта милота только что убила женщину и её детей.

Аня поставила камеру — ту самую, старую, купленную на рынке — на стул, напротив стола. Направила объектив на сову. Включила запись.

— Ты уверен, что это сработает? — спросила она.

— Не уверен, — честно ответил Дима. — Но если сова оживает по ночам, мы это увидим. А если нет — значит, мы зря украли у старика последнюю память о дочери.

— Не зря, — твёрдо сказала Аня. — Даже если она не оживёт, мы проверим. И будем спокойны. Или нет. Но лучше знать.

Они задернули шторы, выключили свет. Сова осталась на столе — одна, в темноте. Камера моргала красным огоньком, записывая.

Дима и Аня ушли в спальню. Легли, обнялись. Не спали долго — прислушивались к звукам. Не скреблась ли сова? Не шуршала ли? Не улыбалась ли своими ниточными губами в темноте?

Но дом молчал. Только холодильник гудел, да ветер за окном играл с листвой.

— Завтра посмотрим запись, — сказал Дима в темноту.

— Завтра, — согласилась Аня. — А теперь спи.

Они заснули. Им снились пуговицы. Много пуговиц. Они падали с неба, как дождь, стучали по крыше, по окнам, по головам. А в центре этого пуговичного ливня стоял человек в чёрном плаще и улыбался. У него не было глаз — только две чёрные пуговицы, блестящие, как угли.

Запись камеры ждала утра. А сова — на столе, неподвижная, безобидная — ждала ночи.

Глава третья Часть девятая: Окно, силуэт и глаза, которые смотрели с совы

Дима проснулся от того, что ему приснилось что-то липкое и чёрное. Не сон даже, а ощущение — будто кто-то сидел на его груди, давил, мешал дышать. Он открыл глаза — в комнате было светло, Аня ещё спала, раскинувшись как звзда, с рукой, которая почему-то оказалась у него на лице.

Он аккуратно убрал её руку, сел на кровати и прислушался. В доме было тихо. Слишком тихо. Холодильник не гудел — наверное, сломался. Или его кто-то выключил. Или... Дима не стал додумывать. Он встал, натянул штаны и, стараясь не скрипеть половицами, пошёл на кухню.

То, что он там увидел, заставило его сердце сначала остановиться, потом забиться где-то в горле.

Сова сидела на столе.

Но не та, которую они оставили вчера. Другая. Те же пушистые белые перья, тот же красный бант, та же ниточная улыбка. Но глаза. Глаза изменились. Вместо чёрных пуговиц теперь в мордочку совы были вставлены два человеческих глаза. Серых, с красными прожилками, смотревших прямо перед собой. Дима узнал эти глаза. Он видел их в суде. Он видел их на фотографиях. Он видел их в своей памяти тысячу раз.

Глаза Григория.

А рядом с совой, по обе стороны от неё, лежали две фуражки. Полицейские. С синими околышами, с блестящими козырьками, с гербами, которые тускло отражали утренний свет.

Дима стоял и смотрел на это минуту, наверное. Потом медленно, стараясь не шуметь, достал ноутбук, сел за стол напротив совы — смотреть в её глаза было невыносимо, но он заставил себя не отворачиваться — и открыл запись с камеры.

Экран засветился. Чёрно-белая картинка, кухня, стол, сова. Время в правом углу: 02:13.

Дима нажал на ускорение.

Сначала ничего не происходило. Сова сидела неподвижно, освещённая тусклым светом из окна. Дом гудел своими ночными звуками — где-то скрипнула половица, где-то проехала машина. Потом, ровно в 03:00, случилось то, от чего Дима чуть не выронил ноутбук.

Окно распахнулось.

Не от ветра — ветра не было. Оно открылось резко, с треском, будто кто-то с силой дёрнул его снаружи. И в это окно влетел силуэт. Не человек. Не птица. Нечто, имевшее человеческую форму, но двигавшееся так плавно и бесшумно, что у Димы зачесались ладони от страха.

Силуэт приземлился на пол. Камера зафиксировала его в полный рост.

Человек. Высокий, сутулый. Вместо глаз — две большие пуговицы, чёрные, блестящие, вшитые прямо в кожу. Лицо бледное, восковое, с застывшим выражением, которое нельзя назвать ни улыбкой, ни гримасой. Чёрные волосы — длинные, сальные, падают на плечи. Чёрный костюм, мятый, будто в нём спали. Белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы. Чёрные туфли, начищенные до блеска. И плащ — длинный, чёрный, развевающийся, хотя ветра не было.

Он подошёл к столу. Взял сову. Взял её в руки, поднёс к лицу, посмотрел на неё своими пуговичными глазами. И — они исчезли.

Оба. И человек, и сова. Прямо в кадре. Без звука, без вспышки, без дыма. Просто — раз, и нет никого.

На часах было 03:05.

Дима перемотал запись дальше. Час. Два. Три. Пустая кухня. Сова не возвращалась. Человек не возвращался. Уже светало. Дима уже хотел выключить ноутбук, подумать, что ему всё это приснилось или камера сломалась — но в 06:47 случилось снова.

Окно распахнулось. Влетела сова.

Одна. Без человека. Она плавно опустилась на стол, на то же самое место, и замерла. Но теперь у неё были другие глаза. Те самые. Серые, с красными прожилками.

А через минуту в окно залетел он сам. Чёрный силуэт, пуговицы-глаза, плащ. В руках у него были две фуражки. Полицейские. Он аккуратно поставил их на стол — по бокам от совы, как стражей. Поправил бант у игрушки — заботливо, почти нежно. Потом выпрямился, повернул голову... и уставился прямо в объектив камеры.

Дима на экране ноутбука и Григорий на записи смотрели друг на друга через время. Через стекло. Через страх.

А потом Григорий улыбнулся. Не той улыбкой, что была у совы — ниточной, кривой. А настоящей. Человеческой. Только глаза у него были пуговицами, и улыбка не поднималась выше губ. Он поднял руку, помахал камере — и исчез. Просто растаял в воздухе, как утренний туман.

На часах было 06:52. Запись закончилась.

Дима закрыл ноутбук. Посидел минуту, глядя в стену. Потом медленно перевёл взгляд на стол. Сова сидела на месте. Глаза Григория смотрели на него. Фуражки лежали по бокам, как подношение. Или как предупреждение. Или как насмешка.

Он встал, подошёл к спальне. Аня всё ещё спала, свернувшись калачиком. На её лице не было тревоги — только утренний покой, который вот-вот должен был разрушиться.

Дима сел на край кровати, положил руку ей на плечо.

— Аня, — сказал тихо. — Просыпайся. Нам нужно кое-что увидеть.

Она открыла глаза. Посмотрела на его лицо — бледное, осунувшееся, с красными белками — и сразу всё поняла. Не задавая вопросов, она села, накинула халат и пошла за ним на кухню.

Увидела сову. Увидела фуражки. Увидела глаза. Села на стул, обхватила голову руками и замерла.

— Он был здесь, — сказал Дима. — Ночью. Я всё записал. Он прилетел, забрал сову, потом вернул её с... — он запнулся, — с глазами. И положил фуражки.

— Фуражки полицейских, — глухо сказала Аня, не поднимая головы. — Он убил полицейских?

— Не знаю. Может, просто украл. А может — да. Мы не можем знать. Но он был здесь, Аня. В нашем доме. Пока мы спали.

Аня подняла голову. Посмотрела на сову, на фуражки, на окно, которое сейчас было плотно закрыто и зашторено.

— Он мог нас убить, — сказала она. — Легко. Пока мы спали. Но он не стал. Зачем?

— Он хочет, чтобы мы боялись, — сказал Дима. — Чтобы знали, что он здесь. И чтобы мы сделали что-то. Что — не знаю. Но он ждёт.

Они сидели на кухне, смотрели на сову с глазами мёртвого человека, и не знали, что делать. Завтракать не хотелось. В институт — тем более. Звонить в полицию — бесполезно, потому что полиция не поверит в человека, который исчезает в воздухе. Или уже поверила — судя по фуражкам на столе.

— Давай сегодня никуда не пойдём, — сказала Аня.

— Давай, — согласился Дима. — Посмотрим запись. Ещё раз. Медленно. Может, увидим что-то, что упустили. А потом решим.

Он открыл ноутбук. Аня пододвинула свой стул ближе. И они начали смотреть — второй раз, третий, четвёртый. Всё то же самое: окно, силуэт, исчезновение, возвращение, улыбка в камеру.

Но на пятом просмотре Дима заметил то, чего не видел раньше. Когда Григорий ставил фуражки на стол, он что-то прошептал. Без звука — камера не записывала звук. Но по движению губ можно было прочитать.

— Что он сказал? — спросила Аня.

Дима перемотал назад. Замедлил. Перемотал ещё раз.

— Ты не поверишь, — сказал он, потирая лицо.

— Говори.

— Он сказал: «Вы следующие».

Аня побелела. Сова на столе смотрела на них глазами её отца.

А на пуговицах до сих пор блестела утренняя роса. Или что-то другое.

Глава третья Часть десятая: Новость, которая

сильнее страха

Они сидели на кухне, глядя на сову с глазами Григория, на полицейские фуражки, на ноутбук с записью, которую уже пересмотрели раз десять. Дима чувствовал, как мозг закипает — слишком много информации, слишком мало ответов.

— Что нам делать? — спросил он, ни к кому не обращаясь.

Аня молчала. Она смотрела на сову, потом на Диму, потом снова на сову. В её глазах было что-то новое — не только страх и усталость, но ещё что-то, чего Дима никак не мог разгадать.

— Я не знаю, — ответила она наконец. — Но мы не можем бросаться в омут с головой. Нужно ещё хотя бы одну ночь понаблюдать. Узнать больше. Может, он снова придёт. Может, скажет что-то ещё.

Дима кивнул. Логично. Страшно, но логично.

— Идём в комнату, — сказал он. — Мне нужно подумать.

— А я пока приготовлю поесть, — ответила Аня. — На пары мы сегодня всё равно не пошли. Так хотя бы с пользой время проведём.

Дима ушёл в спальню, рухнул на кровать и уставился в потолок. В голове крутились обрывки мыслей: сова, глаза, фуражки, силуэт в окне, улыбка в камеру. «Вы следующие». Что это значит? Следующие — жертвы? Или следующие — охотники? Или он просто дразнит их, играет с ними, как кошка с мышкой, прежде чем добить?

Аня на кухне не торопилась. Она резала овощи медленно, почти ритуально, словно готовка была её личной медитацией. Но внутри у неё всё кипело. Волнение было сильнее её — руки дрожали, нож скользил по картошке, слёзы наворачивались на глаза, но она их смахивала и продолжала.

Она думала о том, что должна сказать Диме. О том, что боялась сказать уже несколько недель. С того самого утра, когда сделала тест, а потом ещё один, и третий — все с одним и тем же результатом. Она ждала подходящего момента. Но подходящего момента в их жизни, кажется, не будет никогда. Сначала учёба, потом Злата, потом суд, потом переезд, потом Григорий, потом сова, потом Маша. А теперь — глаза отца на плюшевой игрушке.

«Если не сейчас, то когда?» — спросила она себя.

Нарезала хлеб, выложила всё на тарелки, взяла поднос и пошла в спальню.

Дима лежал на кровати, подложив руки под голову, и смотрел в одну точку. Он даже не заметил, как она вошла. Аня поставила поднос на тумбочку, села рядом.

— Поешь, — сказала она.

Дима сел, взял вилку, поковырялся в салате. Аппетита не было.

— Ты какой-то не такой, — сказала Аня. — Я тебя спрашиваю, видишь ли ты что-то новое во мне, а ты даже не слушаешь.

Дима поднял глаза. Посмотрел на неё. Действительно — она что-то говорила про себя, а он не услышал. Мысли были заняты другим. Плюшевым. Смертельным.

— Прости, — сказал он. — Что ты спросила?

Аня вздохнула. Поняла, что ходить вокруг да около бесполезно. Нужно говорить прямо. Так, как она умела, когда не боялась.

— Дима, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Помнишь ту ночь? Нашу первую?

Дима кивнул. Ещё бы он не помнил. Чердак, настойка, звёзды, луна, которая казалась медвежьей мордой. Страх, который сменился чем-то другим — тёплым, важным, перевернувшим их жизнь.

— Тогда, — продолжила Аня, и голос её чуть дрогнул, — тогда я... От тебя... Забеременела.

Тишина. Такая густая, что можно было резать ножом. Дима замер с вилкой в руке. Салат упал обратно в тарелку.

— Что? — выдохнул он.

— Я беременна, Дима. — Аня сказала это уже твёрже, потому что первый удар страха прошёл. — У нас будет ребёнок.

Он смотрел на неё, и в голове у него не укладывалось. Ребёнок. В этом мире, где плюшевые игрушки убивают детей. В этом доме, куда по ночам прилетает оживший убийца. В этой жизни, где каждый день может стать последним.

А потом он улыбнулся. Широко, по-дурацки, так, как не улыбался с тех пор, как они приехали в Улан-Удэ.

— Ребёнок, — повторил он. — У нас будет ребёнок. Я буду папой.

Он обнял её. Сильно, почти до хруста в рёбрах. Аня сначала ахнула, потом засмеялась — впервые за долгое время.

— Ты рад? — спросила она, уткнувшись ему в плечо.

— Я счастлив, — сказал Дима. — Я боюсь до смерти, но я счастлив.

Он отстранился, посмотрел ей в глаза и добавил серьёзно:

— Но теперь ты от меня ни на шаг. Я не отпущу тебя. Никуда. Понимаешь? С тобой и ребёнком должно быть всё хорошо. Я не допущу, чтобы с вами случилось то же, что с Машей.

— Не допустишь, — тихо сказала Аня.

— Не допущу, — повторил он.

Они поели почти в молчании — но это было другое молчание. Не тяжёлое, не давящее. Тишина, в которой они оба переваривали новость. Страшную и прекрасную одновременно.

Потом Дима встал, вышел на крыльцо. Осмотрел двор. Кладбище чернело в стороне, кресты торчали как гнилые зубы. Но сегодня они не казались такими страшными. Потому что внутри, в доме, в Ане, росла новая жизнь. И ради неё он готов был сражаться с любыми монстрами — плюшевыми, настоящими, ожившими.

Он взял камеру — ту, что записывала ночью. Поставил её на улицу, на крыльцо, направив на окно кухни и на кладбище. Чтобы видеть, что происходит снаружи. Потом вернулся в дом.

Сова всё так же сидела на столе. Дима подошёл к ней, взял, проверил, крепко ли привязана.

— Больше ты никуда не улетишь, — сказал он игрушке. — Я тебя примотал так, что и Григорий не открутит.

Он обмотал сову скотчем, прикрутил к столу верёвками, завязал узлы, которые развязать можно было только ножом. Теперь, если Григорий или кто-то другой захочет её забрать, придётся потрудиться. Или просто уничтожить стол вместе с совой.

Дима лёг в кровать. Аня уже лежала, натянув одеяло до подбородка. Он обнял её, прижал к себе. Сильно. Так сильно, будто боялся, что её украдут прямо сейчас.

— Ты очень сильно прижимаешь, — прошептала Аня.

— Не могу по-другому, — ответил Дима. — Я боюсь тебя отпустить.

— Тогда не отпускай.

Они заснули в обнимку — тесные, спутанные, как два корня одного дерева. За окном темнело. Камера на крыльце моргала красным огоньком, записывая пустоту. Только ветер шуршал листьями. И где-то среди могил мелькала тень. Или не мелькала — просто показалось.

Следующий день покажет, что было на самом деле. А пока — тишина. Страх. И маленькая жизнь, которая только начиналась.

Глава третья Часть одиннадцатая: Крик,

скорая и имя, которое сильнее

проклятия

Ночь накрыла дом своей чёрной, тяжёлой тканью. Дима спал — впервые за долгое время глубоко, без снов, без кошмаров. Усталость взяла своё. Рядом, прижавшись к нему, спала Аня. Её живот уже начал округляться, хотя прошло всего несколько недель с того дня, как она сказала ему про беременность. Время в этом проклятом месте текло иначе — быстрее, плотнее, будто кто-то нажал на кнопку перемотки.

А потом он услышал крик.

Сначала ему показалось, что это часть сна — где-то далеко, в темноте, кричит женщина. Но крик повторился, стал громче, и Дима понял: это Аня. Её голос, но какой-то чужой, полный боли, которой он никогда от неё не слышал.

— Дима! — закричала она. — Что-то не так! Дима, просыпайся, мне больно!

Он вскочил, включил свет. Аня лежала на кровати, сжавшись в комок, держась за живот. Её лицо было мокрым от слёз, губы дрожали. Простыня под ней темнела — кровь, воды, он не понял, только увидел, что это что-то страшное. Что-то, с чем он не справится сам.

— Сейчас, сейчас, — забормотал он, хватая телефон дрожащими руками. — Скорая, скорая, скорая...

Он набрал номер, и когда на том конце ответили, заорал так, что, наверное, разбудил всех соседей (если бы они были):

— ПРИЕЗЖАЙТЕ! СРОЧНО! У МЕНЯ ЖЕНА БЕРЕМЕННАЯ, ЕЙ ПЛОХО, ОНА РОЖАЕТ, ПРИЕЗЖАЙТЕ БЫСТРЕЕ!

Диспетчер что-то спросила про адрес. Дима продиктовал — скороговоркой, почти неразборчиво, но она поняла. Или сделала вид.

«Скорая приедет через десять минут», — сказали ему.

Десять минут. Самых долгих в его жизни.

Дима сидел на кровати, держал Аню за руку, вытирал ей лоб мокрым полотенцем, говорил какие-то бессвязные, глупые слова. «Всё будет хорошо», «Ты сильная», «Я люблю тебя», «Дыши, дыши». Аня сжимала его руку так, что хрустели кости, и кричала — иногда громко, иногда тихо, но не переставая.

Когда за окном замигали синие огни скорой, Дима выдохнул. Но не до конца. Потому что самое страшное было впереди.

Он выбежал навстречу, замахал руками, закричал: «Сюда, сюда!». Фельдшеры — двое мужчин и женщина — быстро зашли в дом, оценили ситуацию, переглянулись.

— Роды преждевременные, — сказал один. — Нужно в больницу. Срочно.

Аню погрузили на носилки. Она не отпускала Диму, вцепилась в его футболку побелевшими пальцами.

— Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста. Не оставляй меня. Я боюсь.

— Я с тобой, — сказал Дима. — Я всегда с тобой.

Он сел в скорую рядом с ней, держал её за руку всю дорогу. Машина мчалась по ночному городу, мигалки освещали пустые улицы, и Дима смотрел в окно, боясь увидеть в темноте силуэт. Чёрный плащ. Пуговицы вместо глаз. Но никого не было. Только страх, который сидел в нём самом, и боль Ани, которая была громче любого страха.

В больнице их встретили врачи. Аню сразу увезли в родовую, а Диме сказали ждать в коридоре. Ждать — самое страшное, что может быть. Он сидел на пластиковом стуле, сжимал в руках телефон без единого сообщения, слушал, как за дверью кричит его жена, и молился — всем богам, в которых не верил, всем святым, которых не знал.

Прошёл час. Или два. Или вечность.

Дверь открылась. Выходит врач — женщина с усталыми, но улыбающимися глазами. Дима вскочил.

— Всё хорошо? — спросил он, и голос его сорвался.

— Всё хорошо, — сказала врач. — Мать в порядке. Ребёнок родился здоровым, хотя рановато. Но мы сделали всё возможное. Ваша жена просила вас зайти. Она рожала не одна? Она всё время звала вас.

Дима вошёл в палату. Аня лежала на кровати — измученная, бледная, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу. Но она улыбалась. И в руках у неё, завёрнутое в белую пелёнку, лежало что-то маленькое, красное, сморщенное и совершенно прекрасное.

— Иди сюда, — сказала Аня тихо. — Познакомься с дочерью.

Врач подошла, поправила одеяльце и сказала громко, на всю палату:

— Поздравляю вас, папаша и мамаша. У вас девочка. Здоровая. Три килограмма двести граммов. Пятьдесят один сантиметр. Апгар — восемь из десяти.

Дима посмотрел на крошечное лицо, на маленькие кулачки, на закрытые глазки. И почувствовал, как всё — сова, фуражки, Григорий, пуговицы, смерть, страх — всё это стало вдруг неважным. Потому что здесь, сейчас, была жизнь. Новая. Чистая. Его. Их.

— Элизабет, — сказал он, не отрывая глаз от дочери. — Я хочу, чтобы её звали Элизабет.

Аня посмотрела на него, удивилась сначала, а потом медленно кивнула.

— Элизабет, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Сильное. Королевское. Наша дочь будет сильной.

— Сильнее нас, — сказал Дима. — И сильнее всех монстров.

Он взял дочь на руки — боясь, осторожно, как самую хрупкую вещь в мире. Элизабет открыла глаза на секунду — мутные, новорождённые, ещё не умеющие фокусироваться — и снова закрыла. Дима поцеловал её в лоб. Поцеловал Аню. И заплакал — впервые за долгое время, не стесняясь, не сдерживаясь. Слёзы облегчения, слёзы страха, слёзы счастья.

Потом он поехал домой. Аню и Элизабет оставили в больнице на пару дней — наблюдение, анализы, всё по правилам. Дима вернулся в пустой дом, зашёл на кухню и вдруг понял: что-то не так.

Совы не было.

То место на столе, где она сидела, примотанная скотчем и верёвками, пустовало. Не осталось ни скотча, ни верёвок. Только два маленьких круга на столешнице — следы от пуговичных глаз. И полицейские фуражки. Фуражки, кстати, тоже исчезли.

Дима постоял, посмотрел на пустой стол. Потом пожал плечами и пошёл в спальню.

Он не испугался. И это было странно. Ещё неделю назад исчезновение совы вызвало бы у него панику, истерику, желание звонить в полицию и бежать из этого дома. А сейчас — плевать. Потому что сова — это прошлое. Или будущее? Но не настоящее. Настоящее — это Аня в больнице и Элизабет, которая спит в прозрачной кроватке, свернувшись калачиком.

— Придёт — разберёмся, — сказал он сам себе. — А пока — спать.

Он лёг на кровать, где ещё сохранился запах Ани, свернулся калачиком, как его новорождённая дочь, и заснул. Без снов. Без кошмаров. Просто — спал.

Утром он приедет в больницу, привезёт цветы, вещи, улыбки. Утром они начнут новую жизнь — с дочерью, которая ничего не знает о плюшевых убийцах и пуговицах вместо глаз.

Но это — утром. А пока — ночь. Тишина. И дом, в котором больше нет совы. Но есть надежда