Кладбище плюшевых игрушек

Часть один

Яйца, бекон и культовая подстава

Дима проснулся с Аней — снова в обнимку. Это уже становилось традицией, как утренний чай или потерянные носки. Честно говоря, он начал привыкать. Рука, которая лежала на его груди, дыхание в ухо, тёплое плечо под щекой — всё это теперь казалось не случайностью, а правильным порядком вещей.

Они оделись молча, быстро и с каким-то новым чувством внутри. Будто вчерашние книги прожгли дыру в их реальности, и теперь нужно было эту дыру либо заклеить, либо прыгнуть в неё с головой. Пока что они выбрали второе, просто ещё не признались себе.

На кухне их ждали яйца с беконом. Вкусные, хрустящие, с той самой корочкой, от которой вчера у Димы текли слюни. Но сегодня он жевал осторожно. Каждый кусок мяса вызывал в голове вопрос: «Точно ли это свиньи? Или… кто-то плюшевый? Или что-то похуже?»

Аня тоже ковыряла яйцо вилкой, не поднимая глаз. Они переглянулись — и без слов поняли друг друга. Дима отодвинул тарелку, не доев. Аня — следом.

— Пошли в штаб, — сказал он тихо.

— Пошли, — ответила она, и в её голосе не было и тени сомнения.

В штабе пахло деревом, пылью и тайной. Книги лежали на самодельном столе — та, в крови, и та, с деревянной обложкой. Дима взял первую, открыл на первой же странице. Символы. Свечи. Надписи на непонятном языке, похожем на древнеславянскую вязь, перемешанную с латынью. Имена. Обряды. Какие-то даты, которые ничего не говорили.

Они просидели минут десять, тупо уставившись в страницы, и поняли: ноль. Полный ноль.

— Слушай, — сказала Аня, откидываясь на спинку стула. — Мы вообще не знаем, что такое культ. Как мы поймём, что тут написано, если мы даже терминологии не знаем? Это как дать калькулятор рыбе.

— Ты права, — кивнул Дима, почёсывая затылок. — Нам нужна библиотека.

Сказано — сделано. Они вышли с участка, прихватив с собой маленькую сумку (вдруг пригодится) и второпях накинув куртки — утро было свежим, но обещало жару. Солнце уже поднялось над крышами, птицы орали как ненормальные, будто праздновали конец света. Люди на улицах шли по своим делам, и никто не подозревал, что два подростка несут в голове тайну окровавленного стола, плюшевых монстров и культовых балахонов.

Библиотека оказалась старой, пыльной и идеальной для таких расследований. Их встретила тётенька с лицом, которое видело всё от Наполеона до интернета. Они объяснили, что ищут «старые газеты, может, восемнадцатый век, про происшествия с игрушками». Тётенька даже бровью не повела — наверное, каждый день к ней приходят подростки с такими запросами.

Она проводила их в архив. Туда, куда обычные читатели не совались. Пахло плесенью, мокрой бумагой и чем-то сладковатым — может, крысиным ядом, может, самой историей. Дима включил фонарик на телефоне.

— В 1879 году — телефон? — спросила Аня с лёгкой усмешкой.

— А в 1879 году — ноутбук в штабе? — парировал Дима. — Не придирайся. У нас тут своя хронология.

И они начали копаться. Сначала шли какие-то скучные газеты про урожаи картофеля и повышение цен на дрова. Потом — про политику и царя. А потом, на самом дне коробки, под слоем пыли в палец толщиной, Аня наткнулась на одну заметку. Старую, пожелтевшую, с выцветшими буквами, которые норовили раствориться в воздухе.

Она прочитала вслух. Голос у неё дрожал, как струна, которую перетянули.

«Что это было — загадка минувших столетий»

Дальше шла история о семье с фамилией Мироновы. Жили они где-то под Петербургом, ничем не примечательные, обычные. И была у них дочь. Совсем маленькая — пять лет, кажется. И у этой дочери была мягкая плюшевая игрушка. Газета писала «медведь», но с оговоркой — «или заяц, очевидцы разошлись во мнениях».

Игрушку девочка обожала. Спала с ней, ела с ней, водила на прогулки за ручку. Родители сначала умилялись, потом начали замечать странности — медведь (или заяц) будто бы двигался по ночам. Но списали на фантазию ребёнка.

А потом игрушка убила дочь.

Как — газета не уточняла. Следователи, конечно, не поверили в плюшевого убийцу. Приписали несчастный случай — упала, ударилась, сердце не выдержало. Девочку похоронили на местном кладбище. Игрушку родители выкинули в поле, подальше от греха, чтобы даже не вспоминать.

А через девяносто дней семья пришла на могилу.

И что они там увидели?

Мягкую игрушку. Ту самую. Сидит на могильном камне, пуговичные глаза смотрят прямо в душу. И улыбается. Ниткой.

Дима и Аня переглянулись. Мурашки побежали по спинам огромным табуном — как стадо маленьких испуганных ежей, которых кто-то спугнул.

— Это же… — начала Аня, но голос сел.

— Да, — перебил Дима. — Это про игрушки. Про плюшевых. Про тех, кого шьёт твой отец.

Они аккуратно, чтобы не порвать, сложили газету и сунули в сумку. Расплатились с тётенькой (спасибо настойка не выветрила из карманов мелочь) и поплелись обратно в штаб. Всю дорогу молчали. Каждый думал о своём: Аня — об отце, о тех фотографиях в чёрном балахоне, о той девушке на стене. Дима — о лапе из зеркала, которая махала ему, как будто звала за собой.

В штабе они сели на свои грубые деревянные стулья, положили газету рядом с кровавыми книгами и уставились в стену. Минуту. Две. Пять.

— Что дальше? — спросил Дима. Голос прозвучал глухо, будто из колодца.

— Не знаю, — честно ответила Аня. — Но одно я знаю точно: мы не успокоимся, пока не узнаем правду. Это уже не просто любопытство. Это… это про нас? Про то, что может случиться? Про то, зачем твой отец это делает?

Дима взял её за руку. Не для романтики. Для поддержки. Потому что когда на кону плюшевый культ, убивающий детей, лучше держаться за кого-то живого, тёплого и настоящего.

Солнце уже клонилось к обеду, а у них на столе лежали ответы, которые они боялись прочитать до конца. И вопросы, на которые никто во всём Петербурге, кроме них, не искал ответы.

— А знаешь, — сказал Дима, глядя на газету. — Мне кажется, мы не те книги взяли. Не те, которые нужно было.

— Какие тогда?

— Те, что лежат ещё глубже. Там, где твой отец их прячет. Мы были в мастерской. Но мы не были там, где самое страшное.

Аня побледнела, но кивнула.

И в воздухе повисло молчание — тяжёлое, как плюшевый медведь, который весит тонну. А может, и больше.

Часть вторая: Картошка, культы и

одноглазый медведь в зеркале

Дима закрыл газету, положил ладонь поверх пожелтевшей бумаги и посмотрел на Аню. Взгляд у него был такой, будто он только что решил поменять профессию с садовода на охотника за плюшевыми маньяками.

— Знаешь что? — сказал он. — Давай сначала сходим домой, поедим нормально. А потом продолжим копаться в этих книгах. На голодный желудок даже демоны страшнее кажутся.

Аня вздохнула, потерла переносицу и кивнула. Она выглядела уставшей, но в её глазах горел тот самый огонь, который бывает у людей, нашедших тайну. Ни голод, ни страх его не тушат — только разжигают.

Они вышли из штаба, прихлопнули дверь — замок щёлкнул, оставляя их секреты в безопасности до вечера. Солнце уже перевалило за полдень, воздух стал тяжёлым и тёплым, где-то за забором лаяла собака, а на кухне, как позже выяснилось, вовсю колдовала Екатерина.

Дома пахло так, что ноги сами понесли к столу. Екатерина поставила перед ними огромную сковороду с картошкой и мясом. Картошка была золотистая, с хрустящей корочкой, мясо — мягкое, таящее во рту, будто его готовили весь день с молитвами и любовью. Дима и Аня ели молча. Быстро. Иногда переглядывались, но в этом взгляде уже не было прежнего «мы просто друзья». Теперь там читалось что-то другое: «мы заодно, и если весь мир сойдёт с ума, я буду рядом».

Аня доела первой, отодвинула тарелку и сказала:

— Пошли. Нельзя терять время.

Дима проглотил последний кусок, запил компотом и кивнул. Они подхватили сумку с газетами (и с теми самыми двумя книгами, которые теперь стали центром их вселенной) и снова потопали в штаб. Мимо собаки, мимо забора, мимо дровяника, за дверью которого, возможно, хранилось то, что заставило бы кричать даже мёртвых.

В штабе они уселись за стол, зажгли керосиновую лампу (солнце уже начало сдавать позиции), и Дима открыл первую книгу. Ту, что была в крови. Аккуратно, переворачивая страницы двумя пальцами, будто они могли укусить.

То, что они там увидели, было... не для слабонервных.

Заклятия. Ритуалы. Схемы, нарисованные от руки — круги, символы, стрелки. Имена демонов, которые лучше не произносить вслух, особенно ночью. Но самое страшное было в другом: в книге подробно описывалось, как призвать демонов в тела людей. Не просто там пошептать, а вселиться. Захватить. Сделать из человека куклу. А из куклы — человека.

Дима почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он посмотрел на Аню — та сидела белая как мел, но не отводила глаз от страниц.

— Это… это же… — прошептала она.

— Да, — сказал Дима. — Это то, чем занимается твой отец. Или как минимум то, откуда он черпает идеи.

Аня молча открыла вторую книгу. Ту, с деревянной обложкой. Там были фотографии. Старые, чёрно-белые, с рваными краями. На них — дети. И семьи. И... кровь. Много крови. Кто-то был ещё живой на снимках, кто-то уже нет.

Аня узнала одну из фотографий. Та самая девочка с газеты — Миронова. То же лицо, то же платье. Только на этом снимке она уже лежала, закрыв глаза, а рядом... рядом сидел плюшевый медведь. С пуговицами вместо глаз.

— Дима, — голос Ани прозвучал так тихо, что он скорее прочитал его по губам. — Это их убил мой отец? Этих детей? Эти семьи?

Дима не знал, что ответить. Вместо этого он просто положил руку поверх её ладони. Холодной, дрожащей.

— Мы это выясним. Обещаю.

Они сошлись на одном: нужно проследить за Григорием. Узнать, куда он ходит, с кем встречается, что делает в своей мастерской по ночам. Возможно, это опасно. Возможно, смертельно опасно. Но отступать было уже поздно. Плюшевая лапа из зеркала, медведь на луне, книги с проклятиями — всё вело к одному ответу. Или к одной двери. Или к одной могиле.

Но сначала — ещё один поход в библиотеку. Они взяли все старые газеты, какие только смогли найти, за пару часов проштудировали архивные подшивки и выловили ещё три заметки о загадочных смертях детей. Везде, как назло, рядом с местом происшествия находили мягкие игрушки. Везде. Без исключения.

Дима сложил газеты в сумку, Аня завязала её потуже, и они на негнущихся ногах пошли обратно — в свой штаб, где эти бумаги, смешанные с ритуальными книгами, создавали странный, пугающий, но очень важный архив.

— Завтра начинаем слежку, — сказал Дима, когда они уже подходили к дому. — С утра. Как только Григорий выйдет.

— А если он нас заметит?

— Тогда придумаем что-нибудь. Врать я умею. Настойка помогает.

Аня почти улыбнулась. Почти.

Они зашли в дом. В коридоре было темно — родители, видимо, уже готовились ко сну или смотрели тот самый футбол, про который никто уже не спрашивал. Они шли молча, держась за руки, и уже почти дошли до двери в комнату, когда Дима машинально бросил взгляд в зеркало.

То самое. Которое разбилось. Которое он выкинул.

Оно висело на месте. Целое.

И в нём было страшное лицо. Плюшевый медведь. Но не тот, пушистый и уютный, а какой-то… сломанный. Один глаз — пуговица, большая, чёрная, блестящая. Второго вообще не было — пустая дыра, в которой темнела вата. И рот. Огромный, зубастый, с нитками вместо губ. Нити торчали в разные стороны, будто кто-то пытался зашить пасть, но не успел. Или не захотел.

Дима замер. Сердце сначала прыгнуло в горло, потом упало в пятки и оттуда попыталось выскочить через подошвы. Но он не закричал. Он заставил себя сделать шаг. Второй. И третий — мимо зеркала, в сторону комнаты. Не оборачиваясь. Потому что знал: если обернёшься на плюшевого медведя в зеркале, он может стать реальным.

В комнате уже лежала Аня. Она не видела. Она устала, вымоталась, и её глаза закрывались сами собой. Дима молча, стараясь не дышать слишком громко, лёг рядом. Обнял её. Крепко, как обнимают самое дорогое, что есть в жизни. Она что-то пробормотала во сне — или просто вздохнула — и прижалась ближе.

Дима закрыл глаза. В голове крутились заклятия, фотографии, окровавленный стол и улыбающийся медведь с пуговицей вместо глаза. Но рядом было тепло, и это тепло потихоньку вытесняло холод.

Завтра они будут следить за Григорием. Завтра они узнают правду. А сегодня — просто спать. В обнимку. Как всегда.

Часть третья: Кровавая вода, мясо со

вкусом страха и засада в штабе

На следующий день Дима проснулся с единственным желанием — умыться. Сон был тяжёлым, будто на нём всю ночь сидел тот самый одноглазый медведь. Он отлип от тёплого Аниного бока, нашарил тапки и, стараясь не шуметь, побрёл в ванную.

Включил воду. Сначала всё было нормально: текла себе обычная вода из-под крана, прозрачная, холодная, с лёгким запахом железа — ну, как везде в старых домах. Дима взял щётку, выдавил пасту и начал методично, по кругу, надраивать зубы. Утро, солнце, птички — вот-вот и заживём.

А потом он поднял глаза на зеркало.

Там было лицо. То самое. Старый плюшевый медведь. Один глаз — пуговица. Второй — дыра. Рот, зашитый кривыми стежками, но при этом улыбающийся. Нити торчали, как усы у таракана-алкоголика.

Дима замер с щёткой во рту. Паста потекла по подбородку. Он медленно, очень медленно протёр глаза свободной рукой. Подумал: «Показалось. Это всё стресс. Недосып. Вчерашние газеты».

Открыл глаза снова. Зеркало было чистым. Никакого медведя. Только его собственное бледное лицо с остатками пены на губах.

— Фух, — выдохнул Дима в щётку. — Ну вот, уже шизофрения. Отличное начало дня.

Он наклонился, чтобы сплюнуть, и тут заметил, что вода в раковине начала менять цвет. Сначала розоватый оттенок. Потом насыщенный красный. Потом — густая, тёмная, кровь. Она текла из крана, закручивалась в воронку и уходила в слив, оставляя на белой эмали бурые разводы.

Дима уронил щётку. Она звякнула о край раковины и упала в красную лужу. Он смотрел на это секунду, другую, третью. Потом, действуя на чистом инстинкте самосохранения, выключил кран.

Кровь перестала течь. В раковине осталась только лужа, которая через несколько секунд сама стекла, оставив мутный, едва заметный след.

Дима вытер лицо полотенцем, даже не глядя, попал ли он по рту или по уху. Потом аккуратно, на цыпочках, вышел из ванной. Дверь за собой закрыл и прислушался — не закричит ли кто. В доме было тихо. Только где-то на кухне звякнула посуда — Екатерина, кажется, уже вставала.

Он зашёл в комнату. Аня уже не спала — сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в окно. Она обернулась на скрип двери, и в её глазах читалось: «Ну что? Готов?»

— Ну что, — сказала она, чуть улыбнувшись, хотя улыбка была грустной. — Ты готов следить за моим отцом? Или нет?

Дима хотел сказать «нет». Хотел сказать, что из крана течёт кровь, что в зеркале живёт плюшевый монстр и что ему, вообще-то, восемнадцать лет, а не сорок, и он не подписывался на охоту на культистов.

Вместо этого он кивнул и сказал:

— Готов.

— Чего-то ты бледный, — заметила Аня, вставая и натягивая джинсы.

— Вода холодная была, — соврал Дима. — Плохо спал.

Аня не стала допытываться. Они оделись молча, быстро и слаженно — как бойцы спецназа, у которых нет времени на завтрак. Но на кухню всё равно пошли, потому что на голодный желудок даже за самым опасным отцом не проследишь.

Екатерина нажарила мяса. Свежего, сочного, с румяной корочкой. Дима сел за стол, отрезал кусок, положил в рот — и замер.

Вкус. Он узнал этот вкус. Солоноватый, металлический, с неприятным сладковатым послевкусием. Такой же вкус был у той крови, которая попала ему в рот в ванной. Только что. Десять минут назад.

Дима побледнел ещё сильнее. Очень медленно прожевал, сглотнул — комок застрял в горле, — и отодвинул тарелку.

— Недоедаешь? — спросила Екатерина из-за плиты.

— Сыт, — выдавил Дима. — Вчера плотно поужинали.

Аня доела за него — без подозрений, потому что организм требовал энергии, а её отец мог выйти из дома в любой момент.

Они вышли на улицу. Свежий воздух ударил в голову, и Дима на секунду почувствовал себя почти нормальным. Почти.

— Идём в штаб, — сказала Аня. — Оттуда хорошо видно крыльцо и калитку. Будем ждать, когда он выйдет.

В штабе пахло деревом и приключениями. Они сели у самодельного окна — щели между досками давали отличный обзор. Дом Ростовых как на ладони. Григорий пока не показывался. Зато было видно, как Екатерина вышла вытряхивать коврик, потом зашла обратно. Как пробежала соседская кошка. Как ветер шевелил кусты.

— А ты уверен, что мы правильно делаем? — спросила Аня, не отрывая глаз от дома.

— А у нас есть выбор? — ответил Дима. — Твой отец шьёт игрушки, которые оживают и убивают детей. Из крана течёт кровь. Я видел медведя в зеркале. Три раза. Это не показалось, Аня. Мы должны узнать правду. Даже если она страшная.

Аня молча сжала его руку.

Они ждали.

Их цель — Григорий — пока не выходил. Может, спал. Может, был в мастерской. Может, уже знал, что за ним следят, и специально тянул время. Но Дима с Аней не собирались сдаваться.

Солнце поднималось всё выше, тени становились короче, а в воздухе висело то самое напряжение, которое бывает перед грозой. Или перед встречей с плюшевым культом. Или перед тем, как жизнь перевернётся окончательно и бесповоротно.

Часть четвёртая: Кожа, мясо и плюшевый заяц для соседской девочки

Спустя несколько часов ожидания — когда уже глаза слипались, а спины затекли до состояния старых досок из их же штаба — они всё-таки дождались. Григорий вышел из дома. Обычный такой мужчина, в домашних тапках и свитере, который носил уже лет десять. Ничего подозрительного. Если не знать того, что знали они.

— Тихо, — прошептал Дима, хотя Аня и так замерла, будто превратилась в героя старого немого кино.

Григорий осмотрелся по сторонам. Потянулся. Почесал затылок. А потом неторопливо, даже лениво, направился к дровянику.

Дима и Аня переглянулись. Сердце у обоих стучало так, что, казалось, его слышно на соседней улице. Они выскользнули из штаба и, пригибаясь, двинулись к дровянику. Остановились у стены, прямо за углом. Старая доска скрипнула под ногой Ани — она замерла, затаила дыхание. Но Григорий, видимо, привык к этим звукам и не обернулся.

Он зашёл в ту самую комнату. Ту, что была под замком. Ту, где стоял окровавленный стол.

Дима и Аня прижались к стене снаружи. Щель была достаточно широкой, чтобы слышать почти всё. Изнутри доносились странные звуки. Сначала — скрип. Медленный, ритмичный. Потом — глухие удары. Что-то тяжёлое падало на деревянную поверхность. И ещё один звук, самый противный: влажный, чавкающий, будто кто-то месил мокрое тесто. Или что-то похуже.

— Мясо, — беззвучно прошептала Аня, и Дима понял, что она имеет в виду не курицу и не свинью.

Потом звуки резко прекратились. Послышались шаги — Григорий зашаркал к выходу. Дима схватил Аню за руку и потащил её прочь, к огороду, где они быстро схватили тяпки и сделали вид, что яростно полют сорняки. Руки дрожали, но это можно было списать на усердие.

Григорий вышел из дровяника. В руках у него было ведро. Большое, оцинкованное, какое обычно используют для строительных смесей или для… Он нёс его двумя руками, чуть наклонив, чтобы не расплескать. В ведре лежало сырое мясо. Свежее, красное, с белыми прожилками жира. Хорошее такое мясо. Как то, что они ели за завтраком.

Дима посмотрел на Аню. Аня посмотрела на Диму. Никто ничего не сказал. Им не нужно было слов, чтобы понять: это было мясо человека.

Григорий, не глядя в их сторону, прошёл в дом. Ведро, судя по всему, он понёс на кухню — замораживать или сразу готовить. Диму вырвало в кусты. Потихоньку, чтобы не услышали в доме. Аня просто стояла, глядя в землю белыми глазами, и молчала.

Когда Григорий скрылся за дверью, они снова бросились к дровянику. Дверь была открыта. Григорий не запер её — то ли забыл, то ли не ожидал гостей, то ли ему было наплевать. Они зашли внутрь, прошли в ту самую комнату, и то, что увидели, заставило Аню вцепиться Диме в плечо так, что он чуть не заорал.

На столе лежала разложенная кожа человека. Не кусок, не лоскут — целый контур. Безликий, но узнаваемый: плечи, грудь, живот, руки. Всё аккуратно снято, разглажено и, кажется, обработано чем-то, чтобы не портилось. Рядом — инструменты. Ножи, шилья, иглы. И пуговицы. Много пуговиц.

— Уходим, — выдохнула Аня голосом, которого Дима никогда у неё не слышал. — Срочно. Он может вернуться.

Они выбежали, прикрыли дверь, метнулись в штаб и забились там, как мыши в нору. Дима смотрел на свои руки — они были чистыми, но ему казалось, что они в крови. Аня сидела, обхватив колени, и раскачивалась вперёд-назад.

— Твой отец... — начал Дима.

— Не называй его моим отцом, — перебила Аня. — Сейчас он просто Григорий. Или монстр. Один из двух.

Из щели в стене штаба им было хорошо видно дровяник и дом. Через некоторое время Григорий вернулся. Он снова зашёл в мастерскую и не выходил оттуда до глубокой ночи. Часы тянулись, как резина. Дима несколько раз засыпал на плече у Ани, потом просыпался, проверял, не вышел ли Григорий, и снова засыпал.

Наконец, когда Луна уже стояла высоко и холодно, дверь дровяника открылась.

Григорий вышел. Но не с пустыми руками. Он нёс аккуратно завёрнутую в ткань плюшевую игрушку. Зайца. Белого, пушистого, с розовыми ушами и глазами-пуговицами. Самого

обычного плюшевого зайца. Только Дима и Аня знали, из чего он сделан и кто его шил.

Григорий пересёк двор, вышел за калитку и направился к соседнему дому. Сосед — добродушный толстяк по фамилии Соколов — открыл дверь, улыбнулся, пожал Григорию руку. Они о чём-то поговорили (слов не было слышно), Григорий протянул зайца. Сосед аж засветился от радости. Заплатил деньги. Потом сказал что-то про дочку, про день рождения, про то, как она будет счастлива.

Григорий вернулся домой, быстро прошёл в спальню — и через пять минут в доме погас свет.

Дима и Аня долго сидели в штабе, переваривая увиденное. Потом, не сговариваясь, пошли в дом. Разделись в темноте. Легли на кровать. Обнялись — не потому что хотели романтики, а потому что боялись, что если разомкнут руки, то упадут в бездну, из которой нет возврата.

— Завтра у соседской девочки день рождения, — прошептала Аня в темноту. — Ей подарят зайца. Которого сшил... из человеческой кожи.

— Я знаю, — ответил Дима. — Завтра мы должны её спасти. Если не опоздаем.

Аня ничего не сказала. Только прижалась крепче. И в этой тишине, под храп родителей (и монстра, которого они называли отцом), они оба провалились в тяжёлый, тревожный сон.

Но сны их больше не тревожили. Потому что реальность стала страшнее любого сна.

Глава вторая, часть пятая: Скандал,

Слёзы и новое начало под крышей

монстра

На это утро Дима проснулся не от поцелуя Ани, не от крика петуха и даже не от собственного кошмара про плюшевого медведя. Он проснулся от родительского скандала.

Сначала он подумал, что это ему снится. Ну не могли же его мама с папой, которые ещё вчера мирно сидели за столом и обсуждали футбол, вдруг орать друг на друга с такой силой, что стёкла в окнах дребезжали. Но нет — не снилось.

— ЧЕТЫРЕ ГОДА! — голос матери Виктории звучал так, будто она одновременно плакала, кричала и била посуду, хотя посуда, к счастью, пока была цела. — Ты изменял мне четыре года, Андрей?!

Дима сел на кровати, потирая глаза. Рядом Аня даже не шелохнулась — спала как убитая, уткнувшись носом в подушку. Счастливая. Ничего не слышит.

— Витя, это не то, что ты думаешь, — голос отца звучал виновато, но как-то… привычно. Будто он репетировал эту фразу много раз.

— Не то?! — заорала мать. — А что это, по-твоему?! Ксюша прислала тебе свои голые фотографии! Я видела! Я всё видела, Андрей!

Дима замер. У него внутри всё оборвалось. Не потому что он был наивным мальчиком, который думал, что его родители — идеальная пара. А потому что он знал эту Ксюшу. Бывшая одноклассница отца. Весёлая, с хрипотцой в голосе, вечно крашеная в блондинку. Она приезжала к ним в гости пару раз. Всегда слишком громко смеялась и слишком долго задерживалась на кухне, когда мама уходила мыть посуду.

— Витя, прости, — сказал отец. И в этом «прости» не было ни капли искренности. Только усталость. Усталость человека, которого поймали за руку и который знает, что теперь придётся расхлёбывать.

Мать не выдержала. Она зарыдала — громко, навзрыд, так, что зазвенели ложки в буфете. Этот звук разбудил весь дом. Сначала завозилась Екатерина, потом зевнул и зашаркал тапками Григорий (тот самый, с кожей в сарае и плюшевыми зайцами из человеческой плоти — отличный моральный компас для семьи, да). Даже кот, который обычно спал на печи, открыл один глаз и с неодобрением посмотрел в сторону кухни.

— Что случилось-то? — услышал Дима голос Екатерины.

— Андрей… изменял… четырнадцать лет… — всхлипывала мать, путая цифры от стресса.

— Четыре года, мам, — тихо поправил Дима, выходя в коридор. Он стоял в дверях кухни и смотрел на эту картину маслом: отец с красным лицом, мать в халате, растрёпанная, с размазанной тушью, и Екатерина, которая уже наливала валерьянку в стакан.

Григорий стоял в стороне, молчал и зачем-то улыбался. Эта улыбка Диме очень не понравилась. Потому что такие улыбки бывают у людей, которые знают про тебя что-то очень плохое. Или у людей, которые сами делают очень плохие вещи. Или и то и другое вместе.

— Собирай вещи, Андрей, — сказала мать, вытирая слёзы. — Уходи. Сейчас же.

— Витя, ну куда я пойду? — отец попытался сделать жалобные глаза, но они его не слушались. Слишком много лет эти глаза врали.

— В гостиницу. К Ксюше. В ад. Мне всё равно. Только чтобы я тебя здесь не видела.

И он ушёл. Собрал сумку за пять минут, не глядя на сына, не попрощавшись толком. Только когда он уже открывал дверь, Дима сказал:

— Пап.

Отец обернулся.

— Ты хотя бы человеком был?

Отец ничего не ответил. Вышел. Дверь хлопнула.

Мать рыдала ещё час. Екатерина поила её чаем с мятой, а Григорий ушёл в мастерскую — наверное, шить очередного зайца или снимать чью-то кожу. Обычный рабочий день.

Аня проснулась только когда солнце уже поднялось высоко. Она вышла в коридор, зевающая и растрёпанная, увидела Диму, который сидел на полу, прислонившись к стене, и сразу всё поняла.

— Что случилось? — спросила она, садясь рядом.

— Отец изменял матери четыре года, — сказал Дима голосом, в котором не было ничего. Ни боли, ни злости, ни обиды. Только усталая констатация факта. — Она его выгнала.

— Ох, Дим… — Аня обняла его. Сильно. — Ты как?

— Не знаю, — честно ответил он. — С одной стороны — жалко мать. С другой — отец всегда был мудаком, просто я не замечал. С третьей — мы теперь, получается, живём у вас. Постоянно.

— А четвёртая сторона? — спросила Аня.

— Четвёртая, — Дима посмотрел ей в глаза, — четвёртая сторона — это Григорий. Твой... ваш. Который шьёт игрушки из людей. И теперь я буду жить с ним под одной крышей. Постоянно.

Аня молчала. Потому что сказать тут было нечего.

Они посидели ещё немного в коридоре, слушая, как мать всхлипывает на кухне, а Екатерина что-то убаюкивающе бормочет. Потом Дима встал, отряхнул штаны и сказал:

— Ладно. Надо завтракать. И потом — спасать соседскую девочку от плюшевого зайца. Какой бы дерьмовой ни была жизнь, у неё день рождения сегодня.

Аня кивнула. И они пошли на кухню — есть картошку с мясом, которое, возможно, ещё вчера было чьим-то соседом.

Глава вторая, часть шестая: День

рождения Златы и подарок, который

нельзя дарить

Дима с Аней кое-как дожевали завтрак. Мясо сегодня не лезло — оба молча поковырялись в тарелках, сделали вид, что наелись, и переглянулись. Взрослые были заняты: мать Димы всё ещё хлюпала носом на кухне, Екатерина крутилась вокруг неё с чаем и пирожками, а Григорий, как ни в чём не бывало, ушёл в свою мастеровую. Ну да, обычный день — люди скандалят, люди плачут, люди шьют игрушки из человеческой кожи. Дела семейные.

— Нам нужно к соседям, — сказал Дима, вытирая губы салфеткой. — К Злате. На день рождения.

Аня кивнула. Они подошли к родителям и попросили у каждого по тысяче рублей. Екатерина дала без вопросов — она вообще любила дарить подарки, особенно чужим детям. Мать Димы, шмыгая носом, молча сунула деньги и отвернулась к окну. Ей сейчас было не до плюшевых зайцев и культов. Ей разбивали сердце, и она занималась этим профессионально.

Дима с Аней оделись. Не парадно, но аккуратно — день рождения всё-таки, не каждый день девочке исполняется столько-то лет (сколько именно — никто не знал, на вид Злате было лет семь-восемь). Они вышли, пересекли двор, ступили на соседний участок и постучали в дверь.

Дверь открыл Виктор, отец семейства. Крупный мужчина с добрым лицом и огромными усами, которые, казалось, жили своей собственной жизнью. Увидев Аню, он расплылся в улыбке до самых этих усов:

— Ооо! Анечка! Проходи, проходи! — потом перевёл взгляд на Диму, прищурился, хитро улыбнулся и добавил: — А это, как я понимаю, твой кавалер? Ну, тоже хорошо. Чем больше людей — тем веселее!

Аня засмущалась. Щёки стали розовыми, как у того самого плюшевого зайца. Она что-то пробормотала про «дачи, друга, помощь» — но Виктор уже тащил их в дом, хлопая по спине так, что у Димы искры из глаз посыпались.

Внутри было шумно, празднично и по-домашнему уютно. На столе — торт, конфеты, фрукты и, конечно, шампанское. Для взрослых. Детям, впрочем, тоже налили по чуть-чуть — по случаю. Злата сидела в центре, наряженная, с бантом в волосах, и нетерпеливо дрыгала ногами в ожидании подарков.

Первым слово взял отец Виктор. Он поднялся, откашлялся и произнёс торжественную речь про «нашу любимую доченьку», про «растёшь не по дням, а по часам» и про то, что «папа всегда будет тебя любить». После этого он протянул Злате аккуратно завёрнутый в бумагу пакет.

Злата разорвала упаковку с визгом — и на свет появился тот самый плюшевый заяц. Белый, пушистый, с розовыми ушами и глазами-пуговицами. Милый. Безобидный. Смертоносный.

— Ой! — закричала Злата так, что люстра качнулась. — Зайка! Какая прелесть! Я назову его... Мишаня! Потому что он похож на мишку! Ну, немного!

Дима и Аня переглянулись. «Мишаня». Заяц по имени Мишаня. Плюшевый друг, который был сшит из человеческой кожи руками культиста в дровянике через забор. Дима допил бокал шампанского залпом. Аня — следом.

Злата, не чуя под собой ног от счастья, утащила Мишаню в свою комнату. Остальные гости — человек пять, включая соседей и какую-то тётю с пирожками — продолжили пить шампанское, слушать музыку и обсуждать цены на картошку. Дима с Аней сидели как на иголках, делая вид, что им весело. Смотрели на часы. Смотрели на дверь в комнату Златы. Снова на часы.

Прошло сорок минут.

Сначала послышался странный звук. Как будто кто-то скрёбся. Потом — всхлип. Потом — короткий вскрик, который мог быть игрой, а мог быть и не игрой. А потом — крик. Настоящий, детский, полный ужаса и боли.

— МАМА! ПАПА!

Все бросили бокалы, пирожки и разговоры про картошку. Виктор побежал первым, за ним — жена, за ними — гости. Дима и Аня рванули следом, обгоняя соседей.

Дверь в комнату была закрыта изнутри. Виктор дёрнул ручку — заперто. Он начал бить в дверь плечом. Раз, второй — дверь трещала, но не поддавалась.

— Злата! Злата, открой! — кричала мать, уже не скрывая слёз.

Третий удар Виктора — дверь распахнулась.

И они увидели.............

Глава Вторая

Часть седьмая: Круг, пуговицы и то,

что нельзя забыть

Дверь распахнулась. И воздух в комнате стал другим — тяжёлым, сладковатым, с привкусом металла и воска. Дима никогда раньше не чувствовал запаха смерти, но сейчас он понял: это он. И ни с чем его не перепутаешь.

Комната Златы, которую ещё утром украшали розовые обои с единорогами и детские рисунки на стенах, превратилась в алтарь. На полу горели — ещё горели, чадя и оплывая — ритуальные надписи. Те самые, про которые они читали в старой газете. Символы, круги, непонятные знаки, выложенные чёрным воском. Или не воском. Дима не хотел знать, чем именно.

В центре круга лежала Злата. Ей было всего шесть лет. Шесть.

Дима хотел отвернуться, но тело не слушалось. Аня вцепилась в его руку так, что ногти впились в кожу. Никто из гостей не кричал. Никто не плакал. Все стояли как вкопанные, потому что крик застрял в горле у каждого, как рыбья кость.

Злата выглядела так, будто над ней работали не минуты, а часы. Медленно, аккуратно, с любовью к деталям.

Волосы — вырваны наполовину. Прямо с корнями. На подушке, на полу, на её плечах — клочья русых волос, перемешанные с кровью, которая уже начала подсыхать.

Глаза — пробиты. Дима понял это не сразу. Сначала ему показалось, что на месте глаз просто чернота. Потом он разглядел восковые потёки на щеках. Кто-то зажёг две толстые свечи и воткнул их в глазницы. Свечи догорели почти до конца, оставив две чёрные дыры, в которые были вставлены пуговицы. Большие, чёрные, блестящие. Как на той игрушке в зеркале.

Соски — разрезаны. Не оторваны, не вырваны. Аккуратно, крест-накрест. Хирургически.

Живот — распотрошён. Кишки вывалились наружу и лежали на ковре слизистой кучей. Дима почувствовал, как к горлу подкатывает то, что он ел на завтрак, но сдержался. Рядом с ним вырвало соседа.

Ноги — побитые и порезанные. Множество мелких ран, будто кто-то тыкал в них иглой или ножом, проверяя, как глубоко можно проткнуть.

И посреди всего этого, напротив девочки — не рядом, а именно напротив, как будто они сидели друг против друга за чашкой чая, — сидел плюшевый заяц. Мишаня. Белый, пушистый, с розовыми ушами.

Только теперь на его мордочке не было пуговичных глаз. Там были глаза Златы.

Настоящие. Человеческие. Дима не знал, как они туда попали — были ли они вставлены, пришиты или просто вдавлены в мягкую ткань. Но они смотрели. Прямо на него. И в этом взгляде не было ничего детского.

Кто-то из гостей закричал. Потом ещё один. Женщина в синем платье упала в обморок. Виктор, отец Златы, стоял на коленях в луже крови, обнимал безжизненное тело дочери и издавал звуки, которые нельзя назвать ни плачем, ни воем, ни мольбой. Это было что-то за пределами человеческого.

Мать Златы выбежала на улицу и начала кричать, чтобы вызывали скорую. Её голос перекрывал все остальные звуки.

Дима и Аня, не сговариваясь, попятились к выходу. Они не побежали — ноги не слушались. Они как будто плыли в киселе из ужаса, выталкивая себя из этого дома, из этой комнаты, из этого дня рождения.

На улице воздух показался им сладким и чистым, хотя пахло обычной пылью и травой. Они пересекли двор, зашли в дом Ростовых, тихо, чтобы никто не заметил, прошли в свою комнату и закрыли дверь.

Аня первая рухнула на кровать. Дима сел рядом. Никто не плакал. Слёз не было — только пустота и звон в ушах.

— Мы могли это предотвратить, — прошептала Аня. — Знали же. Видели же зайца. Могли сказать. Предупредить.

— Кому бы мы сказали? — глухо ответил Дима. — «Здравствуйте, ваш сосед шьёт игрушки из человеческих трупов и продаёт их на детские праздники»? Нас бы в психушку увезли. Вместе с Златой.

Аня не ответила. Она знала, что он прав. И от этого было ещё больнее.

Мать Златы, как они потом услышали от Екатерины, вызвала скорую. Полицию. Девочку увезли, но надежды не было. Врачи только кивнули, даже не пытаясь реанимировать. Злата умерла ещё до того, как открыли дверь. Теперь её ждало кладбище. И прощание. И маленький гробик, который заказали в соседней ритуальной конторе.

А плюшевого зайца — Мишаню, — соседи, когда пришли в себя, выкинули в мусорный бак. Завернули в чёрный пакет и бросили, как дохлую кошку. Дима узнал об этом от Ани, которая подслушала разговор взрослых.

— В мусорке, — повторил Дима. — Они выкинули его в мусорку.

— Да, — кивнула Аня. — Но он вернётся. Такие игрушки не умирают. Ты же читал газету — они возвращаются на могилы.

Они помолчали.

— Мы ничего не сказали родителям, — сказал Дима. — Ни про Григория, ни про зайца, ни про книги.

— Потому что если мы скажем, они не поверят, — ответила Аня. — Или поверят, но тогда Григорий узнает. А если Григорий узнает, что мы знаем... — она не закончила.

Дима закончил за неё:

— Мы будем следующими. Но уже не в качестве материала для игрушек. А в качестве самих игрушек.

Они легли спать. Обнялись. Не для тепла, а для защиты — от мира, в котором шестилетних девочек превращают в ритуальные жертвы ради плюшевых зайцев с человеческими глазами.

Сон пришёл не сразу. А когда пришёл, Диме приснилось то же самое зеркало. Но теперь из него вылезал не старый медведь, а маленькая Злата. С пуговицами вместо глаз. И она махала ему рукой. И улыбалась.

Дима проснулся в холодном поту. Аня спала рядом. В доме было тихо. Только где-то в мастерской скрипела швейная машинка Григория, но Дима снова заснул.

Глава Вторая Часть восьмая: Школа, мусорка и

арест

Утро наступило серое, тяжёлое, как мокрая простыня. Дима и Аня спали в обнимку — за эти дни это стало их единственным способом не провалиться в кошмар поодиночке. В дверь постучали, и голос Екатерины, бодрый и привычно-командный, разорвал тишину:

— Дети! Подъём! Вам в школу! Аня, поторопи! И Дима, кстати, — дверь приоткрылась, и Екатерина просунула голову, — поздравляю тебя. Теперь ты будешь учиться в одном классе с Аней. Я уже договорилась.

Дима сел на кровати, потирая слипающиеся глаза. Один класс. С Аней. Ещё пару недель назад он бы обрадовался. Теперь же эта новость прошла мимо него, как ветер мимо камня. Он кивнул, ничего не ответил, и начал нащупывать ногами тапки.

Аня уже встала, натягивала джинсы, и молчала. Она тоже не спала толком. Всю ночь она вздрагивала во сне, и Дима чувствовал это плечом. Ему тоже снилась Злата. И пуговицы. И заяц, который сидел напротив.

Они спустились вниз. На столе их ждал завтрак. Ну, как завтрак — чай и бутерброды с маслом. Вчерашнее мясо никто не готовил, и Дима был за это благодарен. Он вообще подумывал стать вегетарианцем после всего, что узнал. Или, наоборот, перестать думать о том, что ешь. Оставалось только надеяться, что коровы на заднем дворе — это действительно коровы.

Они быстро перекусили, оделись, сунули в рюкзаки тетрадки (которые, честно говоря, лежали там без дела с первого дня приезда) и вышли на улицу. До школы было минут пятнадцать пешком. Солнце уже поднялось, но грело слабо — будто стеснялось после всего, что произошло.

— Слушай, — начал Дима, когда они завернули за угол. — Что, по-твоему, произошло с Златой? То есть... как? За сорок минут? Он же был на дне рождения, твой... Григорий. Он стоял рядом с нами и пил шампанское.

— Я не знаю, — тихо ответила Аня. — Может, игрушка сама. Как в газете. Может, она оживает, когда рядом ребёнок. Может, это ритуал, который запускается без участия... его. Мы не знаем главного: как это работает.

Дима остановился. Они как раз проходили мимо мусорных баков у дома Златы. Серые, железные, с облезлой краской. Один из них стоял чуть на отшибе — тот самый, куда выкинули зайца.

— Надо проверить, — сказал Дима.

— Что — проверить? — Аня посмотрела на него так, будто он предложил прыгнуть в прорубь.

— Куклу. Вдруг она там? Вдруг... не сбежала на могилу через девяносто дней? В газете же писали — через девяносто. А сейчас прошло меньше суток. Может, она ещё там.

Аня вздохнула. Ей не хотелось. Ей вообще ничего не хотелось, кроме как забиться под одеяло и не вылезать. Но Дима был прав. Если заяц всё ещё в мусорке, его можно найти. И это будет доказательством. Или уликой. Или просто ещё одним кошмаром.

Они подошли к баку. Дима поднял крышку. Внутри — чёрные пакеты, кожура от бананов, какие-то тряпки. И ничего похожего на плюшевого зайца.

— Нет его, — сказал Дима. — Пусто.

Аня заглянула через плечо. Убедилась. Потом они переглянулись и одновременно сказали одно и то же слово:

— Дровяник.

Они не пошли в школу. Школа могла подождать. Труп Златы — нет. Заяц — тоже нет.

Тихо, как воры, они вернулись к дому Ростовых. Зашли через калитку, прошли мимо огорода, замерли у стены дровяника. Внутри кто-то был. Слышалось знакомое движение, шорох, а потом — голос. Григорий. Он что-то напевал себе под нос. Идиллическая картина: мужчина в мастерской, творит.

Дима осторожно заглянул в щель между досками. И увидел.

Заяц. Мишаня.

Белый, пушистый, с розовыми ушами. И с глазами-пуговицами. Своими, родными — не теми, которые были вставлены в глазницы Златы (те лежали теперь в морге, наверное, или уже в гробу). Заяц сидел на верстаке, перед Григорием. А Григорий... гладил его. Как домашнего кота. И улыбался.

— Ты вернулся, — проговорил Григорий мягко, почти ласково. — Хороший зайка. Сделал всё, как надо. Теперь отдохни.

Дима отпрянул от щели. Лицо у него было белое, как у покойницы Златы. Он схватил Аню за руку и потащил её прочь, за дом, где их не было видно из окон. — Он там, — выдохнул Дима. — С зайцем. Он его забрал из мусорки. Или заяц сам пришёл. Это уже не важно. Но он его гладил. Как собаку. И сказал «хороший зайка».

Аня слушала, и в её глазах что-то разрушалось. Последняя надежда на то, что её отец — не чудовище. Она знала про стол, про кожу, про мясо. Но видеть, как взрослый мужчина ласково разговаривает с игрушкой, которая только что убила шестилетнюю девочку, — это было слишком.

— Надо вызывать полицию, — сказала Аня. Ровно. Без паники. — Прямо сейчас.

— И что мы им скажем? — спросил Дима. — «Здравствуйте, у нас сосед шьёт убийственных зайцев»?

— Скажем правду. Про Злату. Про газеты. Про книги. Про кожу на столе. Про отпечатки. В мастерской полно следов. И заяц — вещественное доказательство.

Дима минуту подумал. Потом достал телефон. В 1879 году? Да, в этом их Петербурге телефоны уже были. И интернет. И скорая. Не придирайтесь к хронологии, когда на кону жизнь.

Он набрал номер полиции. Голос был спокойным, даже будничным:

— Алло. Это полиция? У нас убийство. Девочку убили вчера, Злату, соседскую. Убийца — Григорий Ростов, живёт по соседству. В его дровянике — человеческая кожа, инструменты и игрушка, которой убили. Приезжайте. Мы подождём.

Оператор что-то спросила про возраст, про доказательства. Дима ответил коротко и ясно. Потом сбросил звонок.

Сорок минут. Ровно сорок минут они просидели в кустах за домом, наблюдая за дровяником. Григорий не выходил. В доме родители Димы и Екатерина ничего не подозревали — обсуждали какие-то бытовые мелочи, кажется, про ремонт крыши.

Потом приехала полиция. Четыре машины. Восемь человек в форме. Командир — низкорослый, с усами и усталыми глазами — подошёл к Диме и Ане, выслушал всё, кивнул и повёл своих людей к дровянику.

Григория вывели через пять минут. Он не сопротивлялся. Не кричал. Только улыбался — той самой странной, тягучей улыбкой, которая Диме сразу не понравилась. В руках у полицейского был заяц. Запакованный в целлофановый пакет. Улика номер один.

— Вы всё сделали правильно, — сказал командир, глядя Диме в глаза. — Но вы несовершеннолетние. Нужны ваши родители. И через шесть часов — в Верховный суд Краснодарской области. Явка обязательная. Мы всё подготовим.

Дима и Аня переглянулись. Верховный суд. Это вам не с пустыми руками приходить.

Они зашли в дом, собрали всех взрослых. Мать Димы, ещё не отошедшая от вчерашнего скандала, побелела ещё сильнее. Отец (которого, как ни странно, не выгнали насовсем — он переночевал у знакомого и вернулся утром, попроситься обратно) молчал и курил в прихожей. Екатерина плакала. Никто не мог поверить, что Григорий, тихий, домашний мужик, — убийца.

Но Дима и Аня знали правду.

После всех разговоров, криков и слёз, когда взрослые успокоились и приняли неизбежность, Дима с Аней поднялись в комнату.

— Шесть часов, — сказал Дима. — Мы должны быть готовы.

— Я готова, — ответила Аня. — Я готова была с того момента, как увидела тот стол.

Они легли на кровать. Не раздеваясь. Снова обнялись. И просто заснули — в обнимку, как научились за эти дни. Потому что ждать шесть часов, стоя на ногах, было невозможно. Потому что организм требовал отдыха перед самым главным днём в их жизни.

И когда они заснули, никто из них не видел снов. Только темнота. И далёкий, едва слышный смех. Детский. Страшный. Может, Златы. А может, зайца. А может — и тот, и другой смеялись вместе, празднуя что-то, чего Дима с Аней пока не понимали.

Глава вторая Часть девятая: Суд, сомнения и

последние минуты перед правдой

Дима с Аней проснулись от того, что их разбудили. Не нежно, не шёпотом, а самым настоящим домашним криком, от которого вздрагивают стены и кошки на печи:

— ВСТАВАЙТЕ! СОБИРАЙТЕСЬ В СУД!

Голос принадлежал Екатерине. Но в нём не было привычной командной нотки — только паника, приправленная отчаянием. Дима открыл глаза, секунду тупо смотрел в потолок, а потом память ударила по затылку, как бейсбольной битой: Григорий. Полиция. Заяц. Шесть часов прошло.

Они вскочили с кровати, даже не успев толком продрать глаза. Одежда была на них — они так и заснули, не раздеваясь, будто предчувствовали, что времени на сборы не будет. Дима сунул ноги в кроссовки, Аня заплела растрёпанные волосы в хвост — кое-как, на скорую руку. В зеркало на лестнице Дима старался не смотреть. Вдруг там снова кто-то улыбнётся.

На кухне уже стояли взрослые. Мама Димы — Виктория — выглядела так, будто её саму только что арестовали: бледная, осунувшаяся, с красными глазами, которые ещё не просохли после вчерашних слёз. Рядом с ней — отец Димы, Андрей. Тот самый, который изменял четыре года, которого выгнали, но который почему-то снова оказался в доме Ростовых. Наверное, решал вопросы с жильём. Или просто некуда было идти. Он стоял у окна, курил (прямо на кухне, хотя Екатерина этого терпеть не могла) и молчал. От него пахло табаком и виной.

Здесь же была и Екатерина. Она суетилась, поправляла скатерть, хотя скатерть была идеальной, и вообще не до скатерти было. Её руки дрожали. Дима впервые видел её такой — растерянной, потерянной. Женщина, которая умела управляться с домом, с животными, с гостями, с любыми кризисами, сейчас не знала, что делать с мужем-убийцей.

И была ещё одна. Соседка. Та самая, у которой вчера убили дочь. Мать Златы. Женщина лет тридцати пяти, но выглядела она на все семьдесят. Волосы растрёпаны, под глазами — чёрные круги, будто их нарисовали углём. Она не плакала. У неё не осталось слёз. Только злая, сухая пустота и горящие глаза, которые смотрели в одну точку — туда, где когда-то был её ребёнок.

— Поехали, — сказала она тихо, и в этом «поехали» было столько стали, что никто не посмел возразить.

Все вместе, впятером, они вышли из дома. На улице их ждал автомобиль — старенький, но надёжный, какой-то «Москвич» или «Волга», Дима не разбирался. Екатерина села за руль. Андрей на пассажирское. Виктория, Аня и мать Златы — сзади. Дима втиснулся между ними, потому что больше некуда.

Двигатель завёлся, и они поехали.

Дорога до суда заняла около часа. И всё это время в машине висела такая тишина, какой Дима никогда раньше не слышал. Она была плотной, осязаемой, как одеяло из свинца. Никто не разговаривал. Только мать Златы иногда тихо всхлипывала — но не от боли, а от какого-то внутреннего напряжения, которое не находило выхода.

Взрослых, как понял Дима, переполняло незнание. Они не знали, что делать. Защищать Григория? Или топить его? С одной стороны — он был мужем, отцом, соседом, хорошим человеком (как им казалось). С другой — полиция нашла улики. Игрушку, которая убила ребёнка. Кожу. Инструменты. И Дима с Аней были главными свидетелями.

— Как же так, — вдруг прошептала Екатерина, не отрывая глаз от дороги. — Гриша же был хорошим мужем... хорошим отцом... Когда он начал свой бизнес, всё же было хорошо. Всей семье. Куда мы теперь? Что делать?

Никто ей не ответил. Потому что ответа не было.

Дима с Аней переглянулись. Они знали правду. Знали про книги, про ритуалы, про кожу на столе, про мясо в ведре. Но их никто не хотел слушать. Взрослые смотрели на них как на детей, которые слишком много фантазируют. Как можно было поверить, что тихий Григорий, который всегда помогал соседям, у которого руки золотые, — убийца?

— Они не верят, — прошептал Дима на ухо Ане.

— Увидят в суде — поверят, — так же тихо ответила Аня. — Там отпираться не получится.

Машина наконец остановилась. Они приехали.

Верховный суд Краснодарской области оказался большим серым зданием с колоннами и высокими окнами. Выглядело оно внушительно, даже угрожающе. Диме показалось, что само здание смотрит на них сверху вниз и примеривается: «Ну что, детишки, расскажете мне сказку про плюшевого зайца? Посмотрим, посмотрим».

Они вышли из машины. Солнце уже клонилось к полудню, но грело слабо — серая тень здания ложилась на асфальт квадратами, похожими на могильные плиты. У входа стояла группа людей в форме. Адвокаты, наверное. Или конвой. Дима не разбирался.

— У нас ещё пять минут, — сказал Андрей, посмотрев на часы. — Мы успеваем.

Он достал пачку сигарет — «Парламент», синий, — и закурил. Прямо у входа в суд. Екатерина, обычно борец за чистоту воздуха, на этот раз не сказала ни слова. Она просто стояла, смотрела на дверь и молчала.

Виктория взяла Диму за руку. Холодную, дрожащую. И сказала:

— Дим, что бы ни было в этом зале... ты молодец. Ты сделал правильно.

Дима не был в этом уверен. Аня стояла рядом, её плечо касалось его плеча. И они оба смотрели на тяжёлые двери суда, за которыми решалась судьба Григория. И, возможно, их собственная.

Пять минут. Они тянулись бесконечно. В воздухе пахло табаком, бензином и страхом. Где-то на соседней улице лаяла собака. А Дима всё думал: зачем Григорий это делал? Ради чего? Ради денег? Ради искусства? Ради демонов, которых он призывал через заклятия в книге в крови?

Он не знал. Но надеялся, что сегодня — узнает.

— Время, — сказал Андрей, затушив окурок о подошву ботинка и сунув бычок в карман (культурно, чёрт возьми). — Заходим.

Двери открылись. И они вошли.

Глава вторая Часть десятая: Зал суда, слёзы,

предательство и два пожизненных

Зал суда встретил их холодом. Не физическим — там было обычное, даже душноватое помещение, — а каким-то внутренним, исходящим от стен, от высоких потолков, от толстых папок с делами, которые стопками лежали на столе секретаря. Дима никогда раньше не был в суде. И надеялся, что больше не попадёт. Но надежды, как известно, умирают первыми. Сразу после шестилетних девочек.

Людей в зале было много. Дима и Аня не знали почти никого — только родителей, соседку (мать Златы, которая выглядела как живой мертвец из фильмов ужасов) и ещё пару знакомых лиц с их улицы. Взрослые, однако, перешёптывались и кивали так, будто встретили старых друзей. Или старых врагов. Иногда это одно и то же.

Они сели за столы. С одной стороны — их сторона: Дима с Аней, Виктория, Андрей (который почему-то тоже был здесь, хотя его должны были выгнать, но видимо, суд — не место для семейных разборок), Екатерина, мать Златы и ещё несколько соседей, которые пришли поддержать или просто из любопытства. С другой стороны сидели другие люди. Незнакомые. С виду — обычные горожане, кто-то в дорогих пальто, кто-то в простых куртках. Дима потом узнал, что это те, кому Григорий продавал игрушки. Для личного использования. У них не было детей. Им было всё равно, из чего сделаны эти зайцы и медведи. Главное — чтобы мягкие и приятные на ощупь.

В центре зала возвышался судья. Пожилой мужчина с тяжёлым взглядом и седыми усами, которые свисали вниз, как у моржа. Он посмотрел на зал, кивнул секретарю, и тот громко объявил:

— Встать! Суд идёт!

Все поднялись. Стулья заскрипели. Где-то заплакал ребёнок — не в зале, а за стеной, в коридоре, — и этот плач резанул по нервам, потому что напомнил о Злате.

Дверь сбоку открылась, и в зал ввели Гришу. Не Григория Владимировича, уважаемого семьянина и бизнесмена. А Гришу — в наручниках, в казённой серой одежде, с опущенной головой. Он выглядел меньше, чем в жизни. Будто кто-то сдул из него часть воздуха. Или часть души.

Екатерина, мать Ани, как только увидела мужа, не сдержалась. Слёзы потекли по её щекам ручьями. Она не выла, не кричала, не рвала на себе волосы — просто стояла и плакала молча, глядя на человека, с которым прожила столько лет. Рядом с которым родила дочь. Который по ночам шил игрушки. Из человеческой кожи.

— Тише, — прошептала Виктория, положив руку Екатерине на плечо. Но та не слышала. Или слышала, но не могла остановиться.

Гришу посадили на скамью подсудимых — деревянную, с высокой спинкой, похожую на церковную скамью. Только вместо икон — герб Российской Федерации. Он поднял глаза. Сначала на судью. Потом на Екатерину. Потом на Аню. И на секунду — на Диму. В этом взгляде не было ненависти. Не было просьбы о прощении. Было только удивление. Как будто он сам не понимал, зачем он здесь.

— Слушание по делу гражданина Ростова Григория Владимировича, обвиняемого в убийстве малолетней Златы Соколовой, а также в совершении ритуальных действий с расчленением и использовании человеческих останков в коммерческих целях, объявляется открытым, — голос судьи звучал ровно, без эмоций. Он делал это сто раз. Сделает и сто первый.

Суд шёл час с копейками. Дима не запомнил всего. Были какие-то формальности, вопросы, показания. Но главное он вынес: их сторону поддерживали не все. Половина зала — те, кто покупал игрушки, — пытались оправдать Григория. Мол, он хороший мастер. Мол, игрушки качественные. Мол, не докажешь, что именно его заяц убил девочку. Может, сама девочка себя убила. Дети же глупые.

Диме хотелось встать и заорать на этих людей. Но он сжал зубы и молчал. Не время. Не место.

После часа заседаний судья объявил перерыв. Пятнадцать минут. Все встали, зашевелились. Кто-то пошёл курить, кто-то пить кофе, кто-то просто стоял и смотрел в одну точку.

И тут случилось то, чего Дима не ожидал.

Некоторые из тех, кто был на стороне защиты, подошли к ним. Двое мужчин и одна женщина. Все в дорогих пальто. У женщины были красные глаза — не от слёз, от бессонницы.

— Расскажите, — сказал один из мужчин, глядя на Диму. — Что вы видели. Подробно. Всё.

Дима и Аня переглянулись. Потом, не сговариваясь, начали рассказывать. Про мастерскую. Про стол с кожей. Про книги с заклятиями. Про мясо в ведре. Про зайца, который вернулся из мусорки. Про газету с историей про девочку Миронову. Про пуговицы, которые оказались на месте глаз.

Мужчины слушали молча. Женщина заплакала, но не остановила их. Когда Дима закончил, в коридоре повисла тишина.

— Мы не знали, — сказал второй мужчина. — Мы думали, он просто мастер. Покупали детям племянников, внуков... — Он замолчал, сглотнул. — Мы переходим на вашу сторону.

И они перешли. Прямо в этот перерыв. Подошли к судье, сказали какие-то слова, что-то написали. И когда заседание возобновилось, на скамье защиты уже никого не было. Только Григорий — один. И его адвокат, который выглядел так, будто хотел провалиться сквозь землю.

Второе заседание длилось всего двадцать минут. Потому что все обвинили Гришу. Соседи, покупатели, даже какие-то дальние родственники. Доказательства были неопровержимыми: отпечатки пальцев на зайце, ДНК на коже, найденной в мастерской, совпало с ДНК пропавших без вести людей за последние пять лет. Григорий не просто убил Злату. Он убивал и раньше. Много раз. Просто никто не искал.

Судья вынес приговор быстро. Даже как-то слишком быстро, будто у него самого уже давно был готов ответ.

— Гражданин Ростов Григорий Владимирович, признан виновным по всем пунктам обвинения. Приговаривается к двум пожизненным срокам заключения с отбыванием наказания в колонии особого режима. В случае нарушения режима — вопрос о применении исключительной меры наказания в виде электрического стула будет рассмотрен дополнительно.

Дима не знал, что в России до сих пор есть электрический стул. Видимо, для особых случаев. Этот случай был особым.

Григория увели. Он не обернулся. Только плечи чуть опустились — то ли от облегчения, то ли от тяжести. Кто его разберёт.

Екатерина плакала всё это время. Не переставая. Аня подошла к ней, обняла. Сказала что-то тихое, утешающее. Но лицо у самой Ани было каменное. Она давно оплакала отца. Ещё тогда, в дровянике, когда увидела стол.

Дима, Аня, матери и соседи (включая мать Златы, которая так и не проронила ни слова, только смотрела пустыми глазами) вышли из здания суда. Сели в машину. Ту самую, на которой приехали. Екатерина снова была за рулём — и снова с сожалением в глазах.

— Я не знаю, как жить дальше, — сказала она, когда они отъехали от суда.

И никто ей не ответил. Потому что никто не знал.

Дима смотрел в окно. За стеклом проплывали дома, деревья, люди. Обычная жизнь. Кто-то шёл в магазин, кто-то выгуливал собаку, кто-то вёз ребёнка в садик. Они не знали, что только что в суде приговорили убийцу. Им было всё равно. И Дима вдруг понял, что это правильно. Потому что жить дальше — значит не думать о смерти каждую секунду.

— Завтра ЕГЭ, — сказал он вдруг в пустоту.

Аня повернулась к нему. Устало улыбнулась.

— Да. Мы чуть не забыли.

— Это волнует нас меньше всего, — сказал Дима. — Но всё равно надо сдать. А потом… потом решим, что делать дальше.

Они приехали домой. Дом Ростовых теперь не был домом Ростовых — просто домом, в котором жили люди, пережившие кошмар. Дима и Аня, не говоря ни слова, поднялись наверх, зашли в спальню, скинули обувь и упали на кровать. Одежда, в которой они были в суде, пахла дымом и чужими духами. Диме было всё равно.

Они обнялись — снова, по привычке, по потребности — и заснули почти мгновенно. Сон пришёл тяжёлый, без сновидений. Только темнота и редкие вспышки — то ли света, то ли воспоминаний.

Завтра — ЕГЭ. Завтра — новая жизнь. А сегодня — просто спать. Потому что они это заслужили.

Глава вторая Часть одиннадцатая : Экзамены,

зеркала и заяц, который не уходит

На следующее утро Диму и Аню разбудил не крик Екатерины, не крик совести и даже не кошмарный сон. Их разбудил будильник. Обычный, пластиковый, китайский, который Аня завела на шесть утра, потому что сегодня был тот самый день — ЕГЭ.

Господи, как быстро летит время. Ещё вчера они стояли в суде и смотрели, как отца Ани уводят в наручниках под два пожизненных. А сегодня — сидеть и решать тесты по русскому языку или математике. Дима даже не помнил, какой именно предмет сегодня. Да какая разница. Жизнь научила их гораздо более важным вещам, чем правила написания "н" и "нн" в причастиях.

— Вставай, — сказала Аня, уже стоя на ногах и натягивая джинсы. — Опоздаем — не допустят. Придётся через год пересдавать. А я не хочу ещё год жить в этом городе. И в этом доме. И в этой реальности.

Дима сел на кровати, потёр глаза. Ему казалось, что он не спал вовсе — просто лежал с закрытыми глазами и переваривал события последних дней. Но часы показывали шесть утра, за окном светало, и птицы уже орали свои утренние песни, как будто ничего не случилось. Как будто маленькая девочка не умерла. Как будто плюшевый заяц с пуговицами был просто игрушкой.

Они оделись молча. Быстро. Уже без той неловкости, которая бывает в первый раз. За эти дни они научились быть рядом — не как пара, не как друзья, а как два солдата в одном окопе. Когда вокруг летают пули (или плюшевые убийцы), уже не до церемоний.

Спустились на кухню. Екатерина уже хлопотала у плиты. Вид у неё был измученный, заплаканный, но она держалась. Женщина, которая потеряла мужа (не умер — хуже, он оказался монстром), должна была кормить детей. И она их кормила.

На столе стояла сковорода с яйцами. Обычными, куриными, без мяса. Никакого бекона, никакой свинины. Дима выдохнул с облегчением. После того, что они узнали, он вообще смотрел на мясо как на потенциальную улику.

— Садитесь, — сказала Екатерина. Голос у неё был ровным, будто она читала вслух инструкцию к стиральной машине. — Поешьте. Экзамен долгий.

Аня и Дима сели за стол. Поели. Молча. Яйца были вкусными — наверное, потому что это были точно яйца, а не что-то другое. Дима даже съел два.

Когда они встали из-за стола и направились к выходу, из коридора донеслись голоса их матерей. Виктория и Екатерина стояли в дверях, обнявшись. Видимо, они нашли друг в друге опору. Две женщины, у которых рухнули семьи — одна из-за измены, другая из-за того, что муж оказался серийным убийцей. Странная, печальная дружба.

— Удачи вам на экзамене! — крикнула Виктория. Екатерина молча кивнула.

— Спасибо, — ответили Дима и Аня почти хором. И вышли на улицу.

Школа была в пятнадцати минутах ходьбы. Они шли молча, держась за руки. Не для романтики — для страховки. Вдруг из кустов выскочит плюшевый заяц? Или призрак Златы с пуговицами в глазницах? Или ещё что похуже. В этом мире теперь было возможно всё.

— Мы не готовы, — сказал наконец Дима.

— Знаю, — ответила Аня.

— Совсем не готовы.

— Тоже знаю.

Они помолчали.

— Но, надеюсь, всё получится, — сказал Дима.

— Надейся, — усмехнулась Аня. — Надежда умирает последней. А Злата — первой.

Дима не нашёлся, что ответить.

Школа встретила их запахом хлорки, казённых стен и детства, которое закончилось слишком быстро. Аня, входя в здание, замедлила шаг. Её взгляд прошёлся по коридорам, по табличкам с номерами кабинетов, по стендам с достижениями учеников.

— Я не хочу сюда возвращаться, — сказала она тихо.

— А ты и не вернёшься, — сказал Дима. — Последний раз.

— Это и страшно. Целая жизнь позади. И ни черта в ней хорошего не было, кроме... — она не договорила, но посмотрела на него. И Дима понял.

А был ли он сам готов? Он впервые переступил порог этой школы. Никогда здесь не учился. Никогда не сидел за этими партами. И сразу — экзамены. Судьба-злодейка.

— Ничего страшного, — сказал он, скорее себе, чем Ане. — Переживём и это.

Они зашли в кабинет. Большой, светлый, с рядами парт, на каждой из которых лежали бланки и ручки. Учителя — строгие тётки в очках — проверяли паспорта, рассаживали учеников. Дима и Аня сели не рядом — их развели по разным углам, чтобы не списывали. Какая ирония. После всего, что они пережили вместе, их волнует, спишет ли Дима у Ани ответ на двадцать пятый вопрос?

Двадцать минут ожидания. Они тянулись, как резина. Дима крутил в руках ручку, смотрел на белый лист и думал о чём угодно, кроме правил орфографии. О Григории. О зайце. О пуговицах. О том, что где-то сейчас мать Златы сидит в пустой комнате и гладит платье дочери.

Потом экзамен начался.

Дима писал. Механически, на автомате. Где-то в глубине мозга всплывали правила, которые он учил когда-то давно, в другой жизни. Буквы складывались в слова, слова — в предложения. Он почти не задумывался. Тело делало своё дело, пока голова была занята куда более важными вещами.

А потом он захотел в туалет.

— Можно выйти? — поднял руку Дима.

Учительница кивнула. Он вышел в коридор, прошёл мимо охранника, свернул налево, где висела табличка «М» с изображением человечка. Зашёл. В туалете было чисто, пахло дешёвым освежителем воздуха и ещё чем-то кислым. Дима подошёл к раковине, чтобы просто умыться. И тут он заметил зеркало.

Обычное школьное зеркало, в пластиковой оправе, с царапинами и потёками. Дима посмотрел в него — и замер.

Его отражение остановилось.

Дима моргнул. Отражение не моргнуло. Дима почесал нос. Отражение опустило руку и — улыбнулось. Не его улыбкой, а чужой, страшной, растянутой до ушей. И лицо его начало меняться. Кожа становилась бледной, потом серой, потом — пушистой. Глаза превращались в пуговицы. Нос — в розовый шарик. И через три секунды на него из зеркала смотрел плюшевый заяц. Тот самый. Мишаня. Который убил Злату. Которого забрали в полицию. Который сидел на столе у Григория. Который...

Дима не стал додумывать. Он развернулся и, не помня себя, почти бегом вышел из туалета. Сердце колотилось где-то в горле. Ладони вспотели. Рука, в которой он держал пропуск на экзамен, дрожала.

Он зашёл в кабинет, сел за парту, взял ручку. И продолжил писать. Испуганно, но продолжил. Потому что если он остановится, если покажет страх — заяц победит. А он не хотел давать ему такой победы.

Аня заметила. Конечно, заметила. Она видела, как он вышел — нормальный, как зашёл — бледный, с трясущимися руками. Она хотела подойти, спросить, но учительница строго посмотрела в её сторону, и Аня снова уткнулась в бланк.

Экзамен закончился. Все сдали работы — кто-то с облегчением, кто-то с проклятиями. Ученики высыпали в коридор и расселись на лавочках, обсуждая задания и списывая друг у друга ответы, пока память свежа.

Дима и Аня сели в углу, подальше от остальных.

— Что случилось? — спросила Аня, глядя ему прямо в глаза. — Ты вышел нормальным, а вернулся — будто зайца увидел. Хотя нет, зайца ты уже видел. Будто... хуже.

Дима минуту молчал. Потом выдохнул и рассказал всё. Про зеркало. Про отражение, которое остановилось. Про то, как оно превратилось в плюшевого зайца. Про ту самую улыбку, которую он запомнит на всю жизнь — если она у него, конечно, будет.

Аня слушала, не перебивая. Когда он закончил, она взяла его за руку и сказала тихо, но твёрдо:

— Слушай меня. С этого момента ты от меня никуда не отходишь. В туалет — вместе. В магазин — вместе. Спать — вместе. Я не шучу. Если эти твари начали преследовать тебя даже в школьных зеркалах, значит, они не успокоятся. Значит, Григорий — не конец. Это только начало.

Дима молча кивнул. Он был согласен. Более чем.

Они сидели на лавочке в коридоре, держась за руки, и ждали результатов. Вокруг шумели одноклассники, кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то обсуждал, куда пойдёт поступать. Дима и Аня молчали. Они думали об одном и том же: что делать дальше. Заяц не исчез. Зеркала не перестали быть опасными. И где-то там, возможно, были другие покупатели игрушек Григория. Другие дети. Другие смерти.

Но это — завтра. А сегодня — просто ждать результатов экзамена, который они, чёрт возьми, сдали. Или не сдали. Но хотя бы попытались.

Глава вторая Часть двенадцать: Список, слёзы и

сорок две смерти

Они пришли домой уставшие, голодные и выжатые как лимоны после экзамена. Но не экзамен выжал их — он был просто формальностью. Их выжала жизнь. Последние дни, недели, месяцы. Вся эта вакханалия из крови, плюша и человеческого мяса.

Екатерина накрыла на стол — борщ, картошка, компот. Никакого мяса. Дима с Аней поели молча, быстро, почти не чувствуя вкуса. Организм требовал топлива, и они заливали в себя всё, что давали, как машины на заправке.

После ужина они поднялись в свою комнату. Закрыли дверь. Сели на кровать лицом друг к другу. Разговор предстоял тяжёлый, но нужный. Как операция без наркоза.

— Что дальше? — спросил Дима первым.

Аня откинулась на подушку, уставилась в потолок.

— Дальше то, что мы не можем просто так взять и забыть. Мой отец... Григорий... он не начал с Златы. Злата — только последняя. Первая, как мы знаем из газеты, была та девочка, Миронова. Но между ней и Златой — годы. Сколько детей погибло за это время?

Дима достал из рюкзака тетрадь. Обычную, в клетку, которую купил ещё в своём городе для школьных заметок. Теперь она станет списком смерти.

— Нужно опросить всех в районе, — сказал он. — Семьи, у которых есть дети. Или были дети. Узнать, кто ещё покупал игрушки у твоего... у Григория. Кто жалуется на странные смерти. Кто не хочет говорить.

— А если они не захотят с нами разговаривать? — спросила Аня.

— Захотят. — Дима посмотрел ей в глаза. — Когда узнают, что мы были свидетелями на суде. Что мы видели мастерскую. Что мы знаем правду.

Аня минуту подумала, потом кивнула.

— Тогда пошли. Времени мало. Солнце ещё высоко, успеем много кого обойти.

Они поцеловались. Коротко, по-деловому, но с такой нежностью, какой между ними не было раньше. Словно этот поцелуй был не прощанием, а обещанием: «Мы вместе. Мы справимся».

И вышли.

Весь день они ходили по району. От дома к дому. Стучались в двери, звонили в звонки, разговаривали с людьми, которые сначала смотрели на них с подозрением, потом с ужасом, потом со слезами на глазах.

— Вы знаете, что Григорий Ростов шил игрушки из человеческой кожи? — спрашивал Дима.

— Вы покупали у него игрушку для своего ребёнка? — вторила Аня.

— Когда умер ваш сын/дочь? Что вы видели? Как выглядела игрушка?

Люди плакали. Люди кричали. Люди выгоняли их, хлопая дверями. А потом открывали снова, звали обратно и сквозь рыдания рассказывали то, что не рассказывали никому. Потому что боялись. Потому что думали, что они одни. Потому что полиция не верила в плюшевых убийц.

К вечеру тетрадь Димы была исписана мелким, торопливым почерком.

Сорок два. Сорок два ребёнка. От младенцев до подростков. Каждый умер одинаково — в окружении ритуальных символов, с пуговицами вместо глаз, с вырванными волосами, с распоротым животом. И каждый раз перед ребёнком сидела плюшевая игрушка. Заяц, медведь, лиса, кот. Все — от Григория.

Дима записывал всё. Аккуратно, почти протокольно: имя ребёнка, возраст, дата смерти, какая игрушка, где жили, как выглядели тела. Аня сидела рядом, иногда подсказывала, иногда просто гладила его по спине, потому что слова застревали в горле.

Последний дом они обошли уже в сумерках. Вернулись домой, когда на улице зажглись фонари. Никто их не ругал — взрослые сидели на кухне и о чём-то тихо говорили. Екатерина с Викторией, Андрей где-то курил на крыльце. Жизнь после суда продолжалась, хоть и с трудом.

Дима и Аня поднялись наверх, не говоря ни слова. Сели на кровать. Тетрадь лежала между ними, тяжёлая от имён и дат.

— Сорок два, — сказал Дима. — Сорок два ребёнка. И это только в нашем районе. А если по всему городу? По всей области?

— Не думай об этом сейчас, — ответила Аня. — Сейчас надо лечь спать. Завтра — результаты ЕГЭ. Потом — думать, что делать дальше.

— А что мы можем сделать? — Дима посмотрел на неё усталыми, красными глазами. — Полиция знает. Суд знает. Григорий сидит. Но игрушки... они не исчезли. Часть из них у покупателей. Часть у нас в мусорках. Часть, возможно, уже вернулась на могилы.

Аня взяла его лицо в ладони.

— Мы сделаем то, что должны. Найдём всех. Проверим каждую семью. Каждую игрушку. И уничтожим. Сожжём. Зальём кислотой. Что угодно. Но сначала — спать.

Дима кивнул. Они переоделись (уже не стесняясь друг друга), легли, обнялись. Аня поцеловала его — долго, тепло, так, что ему захотелось плакать, но он сдержался.

— Спокойной ночи, — сказала она.

— Спокойной ночи, — ответил он.

И они заснули. В обнимку, как всегда. Тетрадь с сорока двумя именами лежала на тумбочке, придавленная телефоном, чтобы не улетели страницы. А за окном светила луна — на этот раз без медвежьей морды.

Но Дима знал: медведи (и зайцы, и лисы, и коты) не исчезли. Они просто ждали. В зеркалах. В мусорках. На могилах. И завтра, когда они узнают результаты ЕГЭ, борьба продолжится.

Потому что такие истории не заканчиваются приговором суда. Они заканчиваются только тогда, когда заканчиваются все, кто помнит.

Часть тринадцать: Медали, скорая

И игрушка на стекле

Ровно в семь утра будильник сыграл свою короткую, наглую мелодию. Дима открыл глаза первым — в последнее время он спал чутко, как волк в зимнем лесу. Рядом Аня ещё дышала ровно и глубоко, но через минуту и она зашевелилась. Без слов, лишних движений — они оделись, умылись, спустились на кухню. Бутерброды на бегу, чай в кружку — и на выход.

Сегодня день результатов ЕГЭ.

— Как думаешь, мы сдали? — спросил Дима, когда они шли по утренней улице. Солнце уже поднялось, но светило как-то нерешительно, будто извиняясь за все ужасы прошлой недели.

— Если честно, мне всё равно, — ответила Аня. — После всего, что мы пережили, оценки в тестах кажутся детским лепетом.

— Но если мы сдадим... — начал Дима.

— Если сдадим, — перебила Аня, — то поступим на писателей. Будем писать книги. Обо всём этом. Чтобы люди знали, что плюшевые игрушки — не всегда друзья.

Дима усмехнулся. Писатель из него, конечно, тот ещё, но почему бы и нет. После того, как ты своими глазами видел ожившего зайца с человеческой кожей, можно всё. Хоть в космонавты.

Они подошли к школе. Здание выглядело как обычно — серое, казённое, с выцветшим флагом над крыльцом. Но сегодня оно казалось другим. Меньше враждебным. Или Диме просто надоело бояться.

Они зашли в холл — и тут же их перехватила завуч. Высокая женщина с вечной укладкой и голосом, который мог остановить поезд.

— Ростовы? — спросила она, хотя прекрасно знала их фамилии. — Быстро за мной. Директор ждёт.

Дима и Аня переглянулись. Сердце у обоих ёкнуло. Директор? Ждёт? Зачем? Неужели что-то с результатами? Неужели их обвиняют в списывании? Или — хуже — нашли связь с делом Григория?

— Что случилось? — спросила Аня, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Узнаете, — отрезала завуч и зацокала каблуками по коридору.

Они прошли мимо актового зала, мимо столовой, мимо кабинета психолога (который им, кстати, очень пригодился бы), и остановились у двери с табличкой «Директор». Завуч постучала, приоткрыла дверь и прошептала внутрь:

— Пришли.

— Пусть заходят, — раздался из-за двери голос.

Дима и Аня зашли. Кабинет был большим, светлым, с портретами классиков на стенах и огромным письменным столом посередине. За столом сидел директор — пожилой мужчина с добрыми, уставшими глазами и седой бородкой клинышком. Он встал, обошёл стол и... обнял их. Сначала Диму, потом Аню. Крепко, по-отечески, так, что у них перехватило дыхание.

— Спасибо вам, — сказал он, отстраняясь. Голос у него дрожал. — Я знаю всё про Григория. Про Злату. Про остальных. Моя племянница... тоже была в этом списке. Четыре года назад. Медведь. Серый, с синим бантом. Я не мог доказать. Никто не мог. А вы смогли.

Дима и Аня ошарашенно молчали. Директор вытер глаза уголком платка и продолжил уже другим, официальным тоном:

— Но я позвал вас не только для этого. Поздравляю вас, Аня и Дима. Вы закончили школу.

— Что? — выдохнула Аня.

— Дима, ты — с золотой медалью. — Директор посмотрел на него поверх очков. — Все экзамены сданы на высший балл. Учителя в шоке, если честно. Говорят, ты почти не ходил на уроки, но результаты — блестящие.

Дима открыл рот, чтобы сказать, что он вообще в этой школе первый раз, но директор уже повернулся к Ане.

— А ты, Аня, с серебряной медалью. Одна четвёрка в аттестате — по литературе, если я не ошибаюсь. Но это не страшно. Серебро — тоже почётно.

Аня всхлипнула. Потом засмеялась. Потом всхлипнула снова. Дима обнял её прямо в кабинете директора. Тот не возражал. Наоборот — улыбнулся и сказал:

— Идите домой. Радуйтесь. Вы это заслужили.

Они вышли из школы, держась за руки. Солнце теперь светило в полную силу, и даже грязные лужи на асфальте казались красивыми.

— Золотая медаль, — сказал Дима, не веря своим ушам. — Я, который полгода фигнёй страдал, а потом вляпался в культ убийц-плюшевиков.

— А я серебряная, — улыбнулась Аня. — Эта четвёрка по литературе... надо было всё же прочитать «Войну и мир».

— Не парься, — сказал Дима. — Ты теперь можешь написать

свою «Войну и мир». Только про плюшевых зайцев.

Они шли домой, улыбаясь, и впервые за долгое время чувствовали что-то похожее на счастье. Но оно было недолгим.

На перекрёстке, у дома номер семнадцать, стояла скорая помощь. Мигалки не горели — уже всё кончилось. Зато на лобовом стекле, прижатая к щёткам стеклоочистителя, сидела плюшевая игрушка. Маленькая, грязная, с оторванным ухом. И с пуговицами вместо глаз.

Дима и Аня замерли. Игрушка смотрела на них. Улыбалась. Нитка, которой был пришит рот, порвалась, и пасть зияла чёрной дырой.

— Ты видишь это? — прошептала Аня.

— Вижу, — так же тихо ответил Дима.

Они хотели подойти, рассмотреть, но дверь скорой открылась, и оттуда вышел санитар с носилками. На носилках — маленький чёрный пакет. Слишком маленький, чтобы быть взрослым человеком.

— Ещё один, — сказал Дима глухо.

— Мы ничего не можем сделать, — ответила Аня. — Пока не можем.

Они пошли дальше. Игрушка так и осталась на стекле — смотреть вслед уходящим подросткам, которые знали её секрет. Или не знали. Или знали слишком много.

Дома их встретили слёзы и объятия. Виктория плакала, когда узнала про золотую медаль. Екатерина — про серебряную. Андрей стоял в стороне, курил и молчал. Он всё ещё был в доме, хотя его никто не звал. Просто не выгоняли. Пока.

— Садитесь за стол! — командовала Екатерина. — Будем праздновать!

На столе стояли пироги, фрукты, компот. Никакого мяса — спасибо. Дима с Аней сели, выпили по бокалу (сока, конечно, чего вы подумали), съели по куску пирога с капустой. Взрослые говорили о будущем, о поступлении, о гордости за детей. Но Дима и Аня почти не слушали. Они думали об игрушке на стекле скорой.

Посидели ещё час. Потом сказали, что устали, и поднялись в свою комнату.

Дима закрыл дверь. Аня стояла у окна, глядя на улицу.

— Что мы будем делать? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответил Дима. — Мы сдали экзамены. У нас медали. Мы можем поступать, уехать, начать новую жизнь. Но...

— Но мы не можем уехать, пока эти твари ходят по улицам, — закончила Аня. — Пока умирают дети. Пока у кого-то на полке стоит плюшевый заяц, который ждёт своего часа.

— Значит, не уедем, — сказал Дима.

Он подошёл к ней, обнял со спины, положил подбородок на плечо. Аня откинула голову назад, на его грудь.

— У нас есть список, — сказала она. — Сорок две семьи. Надо проверить, что осталось от игрушек. Может, некоторые ещё не успели... активироваться.

— А если активировались?

— Тогда будем их уничтожать. По-другому.

Они постояли так минуту. Потом Аня повернулась, поцеловала Диму — спокойно, без страсти, но очень уверенно.

— Давай спать, — сказала она. — Завтра начинаем охоту.

— Охоту на плюшевых, — усмехнулся Дима.

— Именно.

Они легли, обнялись, закрыли глаза. За окном темнело. Где-то вдалеке снова завыла сирена скорой. Завтра будет новый день. И в этом новом дне они решат, что делать с игрушкой на стекле. И со всеми остальными.

Но сегодня — просто спать.