Кладбище плюшевых игрушек

Часть один

Однажды, в далёком 1879 году, в город Санкт-Петербург прибыл один пацан. Звали его Димка. Вроде парень был весёлый, жизнерадостный, но с одной маленькой проблемой: его любопытство всегда бежало впереди паровоза, даже если паровоза ещё не изобрели. Ну, вы поняли.

Семья его прикатила погостить к своим старым корешам — к семейству Ростовых. Там, на месте, обитали: батя Григорий Владимирович (мужик с серьёзным лицом и огромными усами), мать Екатерина Николаевна (женщина, которая умела кормить так, что живот трещал по швам) и их дочка Анна — тихая, как мышь, но с взглядом, прожигающим насквозь.

И вот мы тормозим у их дома. Не на машине, конечно (1879 год всё-таки, господа), а в карете, которая так громко заскрипела остановившимися колёсами, будто мышь попала под пресс. Этот звук привлёк внимание всех Ростовых. Они пулей вылетают на крыльцо, чтобы затискать нас до полусмерти. Начинается всеобщая вакханалия обнимашек. Папашу Андрея хватают за грудки и трясут как грушу. Меня, маму Викторию и мелкого братана Никиту тоже не обделяют — обнимают так, что хруст в спине заменяет оркестр. И, конечно, меня, Димона. Радость у всех была реально до ушей — в прямом смысле. Я присмотрелся: у дяди Гриши уши действительно свернулись в трубочку, так сильно он улыбался.

Когда мы наконец отлипли друг от друга, вся эта орущая, счастливая и слегка потрёпанная толпа завалилась в дом, где пахло пирогами и приключениями. А вы знаете, чем пахнут приключения в доме Ростовых? Правильно. Димкой. Потому что без него там точно что-нибудь перевернётся, загорится или, на худой конец, заговорит на французском.

Короче, это была встреча, после которой даже стены обнимались. А что было дальше — расскажу, но чуть позже. Когда мама даст по попе.

Часть вторая

Гостинцы, песни и кривой расклад по кроватям

Итак, все разделись. Куртки, пальто, калоши и прочая тряпка полетели в руки Екатерины. Она, как опытный шкафный диспетчер, развесила каждую вещь на отдельные плечики. Ничего не перепутала — хотя во время такой вакханалии это вообще-то нереально.

Народ плюхнулся за стол. И тут же, будто кто-то открыл шлюз, понеслись разговоры о том, что стряслось за целых десять лет. Вы бы слышали этот гул — соседи наверняка думали, что на Невском проспекте открыли филиал цирка шапито.

Мой отец, гордый как павлин, выдал:

— А наш Дима в одиннадцатом классе так учится, что идёт на золотую медаль!

Григорий, не желая ударить в грязь лицом, тут же парировал:

— А наша Аня вообще одиннадцатый класс заканчивает с одной четвёркой! Так что будет ей серебряная. Но это, знаете, такая четвёрка, что некоторые пятёрки отдыхают.

Тут моя мама (царство ей широкое и терпение железное) неожиданно вспомнила про главное. Так выкрикнула, что упала люстра:

— МЫ ЖЕ С ГОСТИНЦАМИ, КУДА ПРЕТЕ!

И из-под стола, как кролик из шляпы, появляется тридцать литров виноградной настойки. Тридцать! Я вам больше скажу: когда её вытащили, уровень воды в Неве упал на пару сантиметров. Дальше всё пошло по накатанной. Родители начали пить, закусывать, слушать друг друга и… напевать (а не напивать, иначе они бы просто протекли сквозь пол).

Больше всего маме нравилось орать песни. Причём репертуар был такой: Виктор Цой, «Три дня дождя», «Сектор Газа» и «Король и Шут». Не спрашивайте, как в 1879 году они знали эти группы. Это атмосфера. Это вам не хронология, это русские посиделки. Здесь время идёт по спирали, а песни передаются по наследству вместе с настойкой.

Когда все наотдыхались до состояния «хорошо-где-мои-тапки», отец с Григорием допели «Группу крови» так, что даже соседские лошади стали панками. И народ начал отходить ко сну.

Схема размещения вышла та ещё:

· Мама с папой рухнули на диван. Диван, кстати, крякнул, но выдержал.

· Григорий и Екатерина взяли к себе на кровать Никиту. Мелкого, видимо, как талисман.

· А Диму с Аней… положили в одну комнату. На одну кровать.

А теперь внимание, мои дорогие ценители житейского хаоса.

Дима и Аня, как нормальные дети, не стали дожидаться взрослых. Они тихонько на цыпочках вернулись к столу, прихватили остатки настойки (примерно литр на двоих — детский организм, что с него взять?) и аккуратно так, по-свойски, выпили. После этого оба, даже не успев поспорить, кто будет спать с краю, отключились. Прямо вместе. На кровати. Как два котёнка, которых перекормили валерьянкой.

Часть третья Сон Димы: больница, скальпель,

кладбище и мягкая лапа

Дима просыпается. Но не там, где лёг. А в больнице. В лечебном кабинете. И он, мать вашу, привязан к кровати. Верёвками, которые больше похожи на оторванные рукава от старой, белой, явно чьей-то рубашки. Откуда рукава? Кто их оторвал? Это сон, расслабьтесь.

Дышит Дима так тяжело, что сердце бьётся не в груди, а по всему телу — от макушки до пяток. Гул такой, будто внутри завелся отбойный молоток. И когда парень уже подумал: «Всё, конец, жизни каюк, забирайте Чемпиона по любопытству», он увидел на столе… скальпель.

Обычный хирургический нож. Лежит себе, нагло блестит.

Дима решает: надо достать, чтобы освободиться. Начинаются тяжёлые, с перекрутами и перехлёстами кистей и пальцев, попытки выкрутить себе руки. Вы когда-нибудь пытались вывихнуть собственную кисть, чтобы протащить её через удавку из рукавов? Димка попробовал. И знаете что? Спустя семь минут адских усилий ( я засек по секундомеру) у него получилось. Он вытащил сначала кисть, потом руку. Но есть нюанс: пока он перекручивал все свои конечности, он сломал себе плечевой сустав. Похрустело, но пофиг — главное, скальпель теперь его.

Дима хватает инструмент и начинает резать верёвки. И случайно, в процессе освобождения, он режет себе ногу. Прямо по сухожилию. Но от стресса, от такого дикого адреналина, он этого даже не чувствует. Совсем. Ноль боли. Организм сказал: «Сейчас не до жиру, быть бы живу».

Вскочив, наш герой идёт к двери. И о чудо — дверь оказалась открыта. Он распахивает её с таким ударом, что звук разносится по всей больнице (медсёстры, наверное, попадали с кресел).

Дима вылетает в коридор. Длинный, белый, как зуб врага. И сразу видит табличку: «Выход». Он бежит к ней. Тут нога начинает болеть по-настоящему. Кровоточит, пульсирует, мечтает отвалиться. Но Дима допрыгал. Он (внимание, в тексте была ошибка — Миша, но какой Миша? Это наш Дима хромой) распахивает дверь с надписью «Выход»… и что он видит?

Кладбище.

Керамические гробы, могилы, на которых написаны странные имена: «Тедди», «Лепа», «Тоторо» и прочая абракадабра. На могилах — стёкла с фотографиями, но из-за слоя мыла (??!!) ничего не разобрать. Мыло на кладбище — это отдельный гений сна.

Дима подходит к одной из могил, протягивает руку, чтобы протереть стекло… И тут резко, сзади, кто-то закрывает ему рот и нос. Рукой. Мягкой, плюшевой, медвежьей лапой. Дима вдыхает запах ваты и нейлоновой шерсти — и отключается, как лампочка в подъезде.

Бац — и он просыпается. На своей кровати. Рядом — ни больницы, ни кладбища, ни плюшевых маньяков. Тишина, в окне утро, Аня сопит рядом.

Дима, понимая, что всё это был просто дичайший сон, первым делом… не молится, не крестится, а трогает Аню за попу. Просто чтобы убедиться, что он снова в реальности, где можно делать глупости. Попа на месте, тёплая. Дима успокаивается, улыбается и снова засыпает. Теперь уже без снов. Или с хорошими.

Часть четвёртая: Проснулись,

поели, пошли горбатиться

Дима с Аней продрали глаза только в середине дня. Солнце уже стояло над Питером, как строгий физрук, который требует отчёт. Весь дом при этом грохотал, будто по крыше проехал танк.

А всё потому, что Екатерина начала готовить обед. На всю кухню гремели кастрюли, где-то шипело, где-то падало, а где-то явно взрывалось. Из зала доносились крики отцов — они уставились в телевизор, где показывали футбол. Ну, как футбол… В 1879 году, конечно, по ящику могли гонять только призраки будущего, но во сне реальность такая скользкая, что лучше не придираться.

Дима натянул на себя одежду (плечо больше не болело, видимо, во сне кости сами встали на место) и поплёлся завтракать. Аня в это время метнулась в ванную — умыться, привести себя в божеский вид, чтобы потом не пугать еду.

Когда Дима сел за стол, у него в голове зароились два вопроса, как назойливые мухи:

1. Как родители, которые вчера нализались так, что пели «Короля и Шута» в 19-м веке, умудрились проснуться раньше нас?

2. Что это был за сон с больницей, кладбищем и плюшевой лапой, которая душила его прямо у могилы какого-то Тедди?

Тут пришла Аня, и они начали завтракать. На столе стояла классика жанра — жареные яйца с беконом.

Дима откусил кусок бекона и чуть не прослезился. Такой вкусный, такой сочный, с хрустящей корочкой, что даже где-то внутри проснулась душа гурмана. Он не выдержал и спросил:

— Аня, откуда у вас такое мясо? Вы его у алхимиков заказываете? Или свиньи у вас в парфюме купаются?

Аня усмехнулась, вытерла губы и выдала:

— Это всё просто. У нас на заднем дворе есть скотина. Куры, коровы, бараны и свиньи. Ты думал, почему у нас кровати такие тёплые и мягкие? Почему яйца всегда на столе, а мясо полно? Всё своё, Димон. Мы не из магазинов кормимся, мы сами себе мир строим.

И тут она добавила такое, от чего у Димы волосы на затылке пошевелились (и не от страха, а от внезапного озарения):

— И кстати. Мой отец, Григорий Владимирович, сделал себе бизнес на плюшевых игрушках. Мы поэтому, наверное, через год-два переедем, когда дело в гору пойдёт.

Дима замер с вилкой во рту. Плюшевые игрушки. Мягкие лапы. Во сне его душили именно такой. Он ничего не сказал, но про себя решил: «Надо меньше пить настойки на ночь, а то сны начинают предсказывать будущее».

Только доели — вилка об тарелку, яйцо в животе — как в дверях нарисовался Григорий. Довольный, как удав, у которого только что забрали три килограмма мяса.

— Дети, — говорит, — хорош прохлаждаться. Работать в огород. Всем выходить!

Димка с Аней переглянулись, но спорить с Григорием себе дороже. Быстро нашли какие-то панамки (которые Дима про себя назвал «инцефолитками», потому что в его районе головные уборы всегда называли хитро), нахлобучили, чтобы не сгореть на летнем солнце.

И вышли.

На заднем участке их ждал план работ, от которого у обычного школьника уши свернулись бы в трубочку. Надо было:

· прибраться везде, где только можно;

· прополоть огород (сорняки, видимо, выросли до пояса);

· полить всё, что не убежало;

· убраться у животных (а они, как известно, наводят бардак со страшной силой);

· подоить коров (тут Аня взяла главную роль);

· и собрать все яйца (куры, вероятно, уже забастовали и прятали кладки).

Дима вздохнул, вспомнил вчерашнюю настойку, плюшевого медведя с могилы и понял: работа в огороде — это самое честное, что с ним случилось за последние сутки.

Часть пятая:

Лужа, лапа и лучшая подруга

Итак, дети горбатились на огороде. Дима полол грядки почти два часа без остановки. Вы когда-нибудь пололи огород в 1879 году после литра настойки и ночного кошмара с плюшевыми лапами? Вот и я нет. Но Димка — молодец. Пока он не устал как неизвестно кто. Даже сравнение подобрать сложно. Устал как собака? Нет, собака бы уже в тень убежала. Устал как лошадь? Лошадь хотя бы стоит. Дима просто взял и упал на траву. Лицом вниз, будто его вырубили ударом мешка с картошкой.

В этот же момент Аня, которая пошла обратно к коровам после первой дойки, чтобы продолжить доить (коровы, видимо, пили безлимит), споткнулась об огромный сорняк. Сорняк был такой наглый, что специально подставил ножку. Аня полетела и плюхнулась рядом с Димой — прямо на грязную траву. Нарядные они стали, как два поросёнка после купания в луже.

И вот они лежат. Двое уставших, грязных, мокрых от пота подростков. Лежат на спине и смотрят вверх. А там — красивое яркое солнце, которое не щадит никого, но сегодня решило быть добрым. И белые облака пушистые, как те самые плюшевые руки из сна. Они плывут по светло-голубому небу, будто им вообще плевать на все земные дела. Красотища, мать её.

Но природа — это хорошо, а работа — это святое. Надо вставать. Дима кряхтит — раз, два, три — поднимается и продолжает полоть. Аня тоже вздыхает, отряхивает грязь с пятой точки и снова идёт к коровам. И так ещё несколько часов. Солнце уже начало подумывать, не пора ли ему садиться, когда дети наконец закончили. Всё: огород прополот, полив проведён, животные убраны, яйца собраны, коровы подоены (и даже не лягнули никого — чудо).

Дима в этот момент доливает помидоры. Ну, то есть аккуратно, из лейки, чтобы каждому кустику досталось. Немного задумался. Замечтался. И в ямке, где он поливал, набралась небольшая лужа. Обычная мутная вода. Но в ней отразилось не лицо Димы. Там мелькнуло что-то знакомое. Та самая, мать её, плюшевая лапа. Из сна. Мягкая, страшная, медвежья.

Сердце Димы пропустило удар, потом поймало второй и неожиданно забилось в горле. И в этот самый момент сзади кто-то трогает его за плечо.

Дима подскочил на полметра вверх. Прямо как ошпаренный кот. Он резко обернулся, готовый ко всему — хоть к маньяку, хоть к плюшевому тираннозавру. Но там стояла Аня. Обычная, живая, в панамке и грязных джинсах. С уставшим, но добрым лицом.

Дима, не думая ни секунды, просто обнял её. Сильно, по-родственному, будто она была единственным настоящим человеком во всей этой сюрреалистической комедии. И выдал:

— Знаешь, Аня… Ты мне очень дорога. Ты самая лучшая подруга. Серьёзно.

Аня ничего не понимала. Она только что подошла, хотела сказать, что пора мыть лейки, а тут такие признания. Но спорить не стала. Она тоже обняла Диму в ответ — молча, тепло, без лишних вопросов. И на этой прекрасной и слегка неловкой ноте они пошли в дом.

По пути Дима заметил несколько досок. Обычных деревянных досок, валявшихся у сарая. И почему-то они привлекли его внимание как магнит. В голове щёлкнуло — он повернулся к Ане и говорит:

— А давай возьмём эти доски и сделаем штаб? Для нас двоих. Тайное место, где никого нет. Где мы сами по себе и занимаемся чем хотим.

Глаза у Димы горели так, будто он только что изобрёл электричество. Аня посмотрела на него, на доски, на заходящее солнце, потом снова на Диму. Улыбнулась и мудро сказала:

— Димон, идея крутая. Но давай начнём завтра. Сейчас мы оба ни на что не способны, кроме как упасть лицом в тарелку. Или в кровать. Так что — отбой.

Дима не стал спорить. Они зашли в дом, почти не глядя на родителей (те о чём-то спорили у телевизора, кажется, арбитр был кривой). Перекусили на скорую руку — и прямо легли спать. Даже не раздеваясь толком. Просто рухнули на свои места и вырубились, чтобы поскорее наступило завтра.

Родители переглянулись, пожали плечами и решили, что дети просто наработались. А то, что Димка в какой-то луже увидел плюшевого монстра, — ну, мало ли. Последствия настойки. Или любовь. Или то и другое вместе.

Часть шестая: Утро, штаб, поцелуй и

призрак лапы

На следующее утро Дима проснулся от того, что кто-то его обнимал. Не дверь, не подушка, не призрак плюшевого медведя. А Аня. Просто лежала рядышком, положила на него руку и сопела в ухо. Дима, конечно, ничего не понял. Ну, во-первых, потому что он только что проснулся. А во-вторых, потому что он вообще редко что-то понимает в этой жизни, особенно если вчера пил настойку, видел плюшевые лапы и строил планы на тайный штаб.

Но Димка — парень с характером. Он не стал устраивать истерику, не стал кричать «Ах, что за наглость!», а просто аккуратно разбудил Аню и предложил:

— Вставай. Не время обниматься. Время делать штаб.

Аня открыла глаза, хлопнула ресницами, быстро сообразила, что всё правильно, и кивнула. Они бесшумно, как два кота-воришки, встали, оделись и на цыпочках двинулись к выходу. Родители, кстати, все ещё спали. Даже отцы, которые вчера орали на футбол, сейчас мирно посапывали, свернувшись калачиками. Идеальный момент для грандиозного ограбления.

Что стащили наши юные строители? У отца Гриши (Григория Владимировича) они спёрли молоток, гвозди и целый ворох остальных принадлежностей для стройки. Никто не пострадал, совесть осталась при них, но инструменты исчезли в неизвестном направлении.

Они вышли на улицу. Солнце ещё было невысоко, трава мокрая от росы, а в воздухе пахло приключениями и легким безумием. И наши герои, ни минуты не сомневаясь, приступили к делу. На голодный желудок, между прочим.

Сначала они положили доски на землю — получился пол. Неровный, конечно, с щелями, но в 1879 году ламинат никто не требовал. Потом сколотили стены. Получилось похоже на будку для большой собаки, но собаки бы позавидовали. Потом сделали крышу — и вуаля, жильё готово. Не дворец, но и не сарай. Сарай с душой.

Дальше они поставили замок, который, видимо, заранее купили в местной скобяной лавке. Зачем замок в штабе из досок? Чтобы никто не украл важные секреты. Или чтобы самим не заперли. Потом смастерили два стула и стол — из остатков досок, всё честно. А потом Димка принёс ноутбук.

Стоп. В 1879 году — ноутбук?

А вот это, мои дорогие ценители хронологического хаоса, — фирменный райберговский допуск. Может, это у них сон продолжается. Может, в этом Петербурге будущее смешалось с прошлым, как салат оливье с манной кашей. Но важнее другое: они делали, делали, делали и наконец до-де-ла-ли. Штаб стоял. Солидный такой, с замком, стульями и дырой в полу, через которую виднелись муравьи.

И тут Аня, когда они вышли полюбоваться на творение, резко поцеловала Диму в щёку. Чмок — и всё. Дима замер, как гвоздь, который только что забили молотком. Аня посмеиваясь взяла его за руку и потащила в дом:

— Пошли кушать, строитель.

Дима так ничего и не понял. Ноль информации. Только щека горела, как печка. Он просто пошёл за Аней, молча, как послушный пёс, у которого отобрали кость и дали поцелуй.

Дома их уже ждал завтрак. Родители проснулись, но ничего не заметили про пропажу гвоздей, потому что были заняты главным — свежей лапшой с говяжьим фаршем. Вкус мяса, как всегда, оказался восхитительным. Где Ростовы берут такое мясо? Да на заднем дворе, Аня же рассказывала. Свиньи там особенные, с музыкальным слухом и нежной душой.

Дети поели, и сытые, довольные, счастливые направились обратно в комнату отдохнуть. Пока они шли по коридору, Дима мельком глянул в большое зеркало, висевшее на стене. И ему показалось… или там снова промелькнула та самая плюшевая лапа?

На долю секунды. Мягкая. Тёплая. Медвежья.

Дима мотнул головой, подумал: «Показалось. Это всё настойка вчерашняя из головы не выветрилась», — и прошёл мимо. Он завалился в комнату, лёг на кровать рядом с Аней, и они, прижавшись друг к другу (ну, после утреннего поцелуя уже можно), быстро заснули. Сложная работа — она и есть сложная. Спится под неё как убитым.

Часть седьмая: Крыша, луна, настойка и

то, что не обсуждают за завтраком

Дима и Аня проснулись ночью. Ну, а как иначе — днём они же вырубились после стройки штаба. Часы показывали что-то около двух, за окном стояла тишина, только где-то лаяла собака, и, кажется, храпел Григорий.

Аня повернулась к Диме, сверкнула глазами в темноте и шепчет:

— Димон, пошли на крышу. Звёзды смотреть.

Дима, который после плюшевых галлюцинаций и утреннего поцелуя уже ничего не боялся, кивнул. Оделись на цыпочках, выскользнули в коридор. И тут — маленькая интермедия: их путь лежал мимо ванной, и Дима (зачем-то, видимо, из вредности) резко закрыл дверь в ванную, чтобы, цитирую, «там ничего не чудилось». Потому что после лапы в зеркале он стал подозрительным ко всем дверям, окнам и плюшевым поверхностям.

Поднялись на крышу. Сели на самый конёк, прямо посередине. И тут такое небо — я вам скажу. Звёзды горят, как новогодние лампочки, луна висит огромная, круглая, будто сырная голова, которую забыли убрать. Красота.

Долго они сидели молча. А потом Дима, внимательно глядя на луну, вдруг начинает щуриться. Потом моргает. И говорит:

— Ань, слушай... Мне кажется, вместо луны там... морда. Медведя. Старого, грязного, порванного. И он на меня смотрит.

Аня посмотрела на луну. Потом на Диму. Потом снова на луну.

— Ты чего, Дим? Там просто луна. И кратеры.

— Нет, серьёзно! Он шевелится! — Дима аж побледнел. Потом резко схватил Аню за руку и потянул её вниз, на чердак. Прямо как в прошлом сне, только теперь он сам испугался и тащил её за собой.

Спустились. Облако пыли. Дима сидит, тяжело дышит. Аня его спрашивает:

— Ну что случилось? Ты чего как ошпаренный?

— Не знаю, — выдохнул Дима. — Ночь меня пугает. Темнота. А ещё эта луна медвежья.

Аня вздохнула, сунула руку в карман штанов и достала оттуда... бутылку настойки. Ту самую, виноградную, из прошлого вечера. Видимо, припрятала на чёрный день.

— Пей, — сказала коротко.

Дима не заставил себя уговаривать. Они выпили залпом, по очереди, передавая бутылку из рук в руки. Настойка обожгла горло, разлилась теплом, и сразу стало как-то всё равно — и на медведей, и на ночь, и на страхи.

Аня, когда настойка ударила в голову, вдруг стала весёлой. Очень весёлой. Она без предупреждения прыгнула на Диму, обхватила его ногами и начала целовать — так, что сразу стало понятно: это не просто «спокойной ночи». Дима, конечно, опешил. Но быстро сообразил, что к чему. Потому что ему, вообще-то, тоже не шестнадцать, и настойка делает своё дело.

Аня снимала с Димы одежду, как и Дима с неё, после этого Аня опустилась в низ чтобы попробовать на вкус его хозяйство, запах его Аню перебирал до дрожи и она его взяла что Дима еле сдерживал рот на замке, полн это Дима взял Аню на верх и началась у обоих самая жаркая ночь.

У обоих это случилось в первый раз. Всё было неловко, смешно, местами больно, но очень-очень по-настоящему.

Когда они закончили, Дима уже не обращал внимания на мелочи. Например, он даже не заметил, что у Ани по ноге течёт немного крови — ну, там, физиология, сами понимаете. Он просто взял её за руку, и они тихонько, босиком, держась друг за друга, прошли в комнату. Упали на кровать, обнялись, как два спутанных клубка, и заснули почти мгновенно. Без снов, без лап, без медведей.

На чердаке осталась только пустая бутылка и сбитый половик. А на крыше — луна. Которая, кстати, снова стала обычной лунной поверхностью без всяких там медведей.

Часть восьмая:

Утро, осколки, любовь и плюшевый Гриша

Дима проснулся рано. Аня ещё спала — раскинулась на кровати, как кошка, которая всю ночь ловила сны. Димка тихонько выскользнул из-под одеяла, пробрался в ванную и с характерным щелчком замкнул за собой дверь. Потому что после всего, что случилось, ему нужна была минута тишины.

Он сел на унитаз (крышка была опущена, он всё-таки культурный человек) и начал вспоминать. Сначала вчерашнюю горячую ночь — ту самую, на чердаке, после настойки. Губы горели, в груди разливалось приятное тепло, и он даже улыбнулся сам себе. А потом вспомнил лицо плюшевого медведя вместо луны. И улыбка сползла.

Страх и радость одновременно — такое состояние бывает, только когда едешь на американских горках с бутылкой шампанского в руке.

Пока Дима сидел и переваривал эти чувства, всё резко поменялось. Он поднял глаза и увидел, что на зеркале в ванной… вылезает рука. Не своё отражение, не тень. Именно вылезает. Прямо из стекла, как будто зеркало — это дверь в параллельный мир, где живут плюшевые монстры.

Дима смотрит на неё и ничего не может понять. Рука — мягкая, набивная, с нитками вместо сухожилий. Тяжело дышит? Нет, у неё же нет лёгких. Но она шевелит пальцами.

Дима, движимый тем самым дурацким любопытством, которое его и погубит в конце концов, приблизился к зеркалу. Хотел рассмотреть получше. Рука сделала резкое движение — и чуть не поймала его за футболку. Но Дима в последний момент отскочил на пол. Шлёпнулся на кафель, больно, зато жив.

Рука начала махать — как будто прощалась или звала на помощь. А потом из зеркала раздался детский страшный смех. Такой, от которого мороз идёт по коже даже в июле. «Хи-хи-хи» — и зеркало разбилось. Осколки разлетелись по всему полу, звеня, как тысячи крошечных колокольчиков неудач.

Дима посидел на полу секунду, выдохнул, встал и аккуратно дошагал до угла, где стояли веник и совок. Повезло — инструменты были на месте, видимо, Екатерина готовила генеральную уборку. Он собрал все осколки, даже самые маленькие, ссыпал в ведро и выкинул в мусорку. Никто не узнает. Зеркала не было. Руки не было. Смеха — тоже.

Тут из комнаты донёсся голос Ани:

— Дима? Ты куда уходил? И что за звуки, будто ты упал?

Дима вернулся в комнату. Аня уже не спала — сидела на кровати, растрёпанная, красивая, и смотрела на него с лёгким подозрением.

— Да так, — сказал Дима, отводя глаза. — Подскользнулся на мокром полу. Всё нормально.

Аня не стала допытываться. Она просто подошла, обняла его и поцеловала в губы. Долго, по-настоящему, так, что Дима забыл про все зеркала на свете.

Потом она отстранилась и сказала серьёзно:

— Мы же после вчерашнего… как я понимаю, в отношениях. Так что я тебе скажу прямо: я тебя люблю, Дима.

Дима почувствовал, как внутри что-то щёлкает — но не как замок, а как самый правильный замок в мире. Он обнял её в ответ и сказал:

— И я тебя люблю.

На этом моменте можно было бы ставить точку с карамелькой, но впереди был огород.

Они переоделись, пока все ещё спали (родители после вчерашних гулянок отрубились, как сурки), и вышли на свежий воздух. Работа, между прочим, никуда не делась. Аня сказала:

— Сегодня ты доишь коров.

Дима хотел возразить, но Аня уже дала ему ведро и повела в загон. Она терпеливо показала, как правильно доить: туда-сюда, не дёргать, говорить коровам ласковые слова. Дима старался. Корова, кажется, была не против. Молоко потекла.

Когда он закончил и понёс ведро в дом, то услышал какие-то звуки из дровяника. Странные — не скрип, не вздох, а скорее… шипение швейной машинки.

Дима занёс ведро, поставил на кухню, а сам на цыпочках подкрался к дровянику. Заглянул в щель — и обомлел. Григорий, отец Ани, сидел за столом и шил плюшевые игрушки. Мишки, зайцы, коты — один краше другого. Ткань мягкая, глазки пуговичные, лапы набитые. Те самые лапы, которые Дима уже видел во сне, в луже и в зеркале!

Гриша закончил, аккуратно сложил игрушки в мешок и понес их на какой-то склад — в глубину дровяника, где была массивная дверь с замком. Потом он развернулся и пошёл назад. Дима, не будь дураком, пулей вылетел из дровяника, добежал до огорода и начал яростно дёргать сорняки. Прикинулся, что работал тут всё утро.

Григорий прошёл мимо, не заметил, скрылся в доме.

Дима выдохнул, позвал Аню и шёпотом рассказал всё:

— Я видел, как твой отец шьёт плюшевые игрушки. Много. И уносит на склад. Там дверь под замком. Надо ночью туда залезть и посмотреть, что там.

Аня, вместо того чтобы испугаться, согласилась. У неё, видимо, тоже был свой интерес. Или просто любовь делает смелыми.

Они продолжили работать, доделали огород, и когда солнце поднялось в зенит, пошли в комнату. Им предстояла ночная вылазка, так что нужно было выспаться. Днём — отлично. Главное, чтобы никто не заметил, что они спят в обед.

Они зашли в комнату, обнялись — удобно, как два пазла, — и мгновенно заснули. Тихо, без снов. Или со снами, но Дима теперь никому не расскажет.

Часть девятая: Ночной взлом, сонная Аня и то, от чего волосы встают дыбом

(даже если их нет)

Итак, часы пробили полночь. Двенадцать ударов — как двенадцать плюшевых зайцев, бегущих по кругу. Дима открыл глаза ровно в этот момент. Внутри у него тикал будильник страха и любопытства. Он повернулся к Ане и понял, что просто так её не добудишься.

Аня была совой. Настоящей, мать её, совой. Она могла спать до обеда, а ночью — тем более, после вчерашнего чердака — её организм требовал покоя и отключки. Дима потряс её за плечо — ноль реакции. Потом позвал шёпотом — она пробормотала что-то про «ещё пять минут». Тогда Дима сделал единственное, что работало в этой семье: он поцеловал её в губы. Не нежно даже, а так — решительно, по-деловому. Поцелуй сработал лучше любого будильника.

Аня чмокнула в ответ, открыла глаза, секунду тупила, а потом всё вспомнила и быстро зашептала:

— Идём. Только тихо.

Они начали одеваться. В темноте, наощупь, как два космонавта в невесомости. Дима натянул штаны задом наперёд — потом быстро переодел. Аня потеряла носок — нашла его через пять минут на люстре. (Откуда носок на люстре? Не спрашивайте. Дом Ростовых — это отдельная вселенная.)

Они тихонько, как мыши, которые сами боятся мышеловок, выскользнули из комнаты, прошли коридор, минуя скрипучие доски (а их тут было целых семнадцать — Дима посчитал специально), и вышли на улицу. Луна висела высоко, но на этот раз без медвежьей морды. Обычная, бледная, равнодушная.

Они уже думали, что все спят. Но нет.

Отец Ани, Григорий Владимирович, был в своей мастерской. В том самом дровянике, куда они собрались на разведку. Из-под двери пробивался слабый свет, и слышалось тихое «вжик-вжик» швейной машинки.

Дима и Аня присели на траву за углом. Сыро, холодно, но адреналин греет лучше любого чая. Они ждали. Минута, десять, двадцать. Аня, не выдержав напряжения и вообще по жизни любительница горизонтального положения, успела поспать. Прямо на траве, прислонившись к стенке сарая, она вырубилась на пятнадцать минут. Дима караулил, считал звёзды и тихо ненавидел сов.

Наконец, в половине второго ночи, Григорий вышел. Он зевнул, потянулся, запер дверь на висячий замок и, шаркая тапками, побрёл в дом. Свет в окне погас.

— Просыпайся, — прошептал Дима, легонько щипая Аню за бок. — Твой папа ушёл.

Аня открыла глаза, ничуть не удивлённая, что спала на земле. Они подкрались к двери дровяника. Замок висел серьёзный, амбарный, с дужкой толщиной в палец. Но Дима, как оказалось, был парнем запасливым.

Он ещё дома прихватил иголку и спицы. Зачем? А вот зачем. В одном старом фильме показывали, как открывают замки. Дима смотрел его в детстве и запомнил. Правда, там были профессионалы с отмычками, а у него — спица номер три и швейная игла. Но кто мы такие, чтобы сомневаться в русском самоделкине?

Он начал колдовать. Поворачивал, нажимал, слушал. Аня стояла на стрёме, глядя на окна дома. Прошло пять минут, потом семь. Потом Дима выругался шёпотом, согнул спицу, выпрямил её зубами и продолжил. И спустя ещё пять минут — раздался тихий, но отчётливый клац. Замок поддался.

— Есть, — выдохнул Дима.

Он снял замок, переложил его аккуратно в карман (чтобы не звякал), и они вместе нажали на дверь. Дверь скрипнула, как старушка с ревматизмом. Они замерли. В доме — тишина.

Дима толкнул дверь пошире, и они шагнули внутрь. Темно. Пахнет деревом, тканью, пылью и чем-то сладким — может, ватой, а может, тем самым секретом, который Гриша прятал.

Аня где-то нашарила выключатель. Нет, не лампочку Ильича — в 1879 году электричество ещё не везде. Зажглась маленькая керосиновая лампа на столе. Света — копейки, но хватило, чтобы увидеть.

Они обвели взглядом мастерскую. Везде — швейные машинки, катушки ниток, выкройки, отрезы мягкой ткани. А потом подняли глаза выше.

И то, что они увидели там...

Часть десятая (финальная в первой главе): Пуговицы, кровь и две книги,

которые не следовало брать

Свет керосиновой лампы дрожал, как пьяный фонарщик. Дима и Аня стояли в мастерской Григория — и первые секунды просто хлопали глазами.

Перед ними были не игрушки. Нет.

Какие-то старые пуговицы. Ржавые, с зелёным налётом, будто их выкопали из могилы. Гнилой старый мех — воняло от него так, что хотелось чихать и плакать одновременно. А ещё механизмы, похожие на скрученные проволки. Пружины, шестерёнки, крючки. Всё это лежало на верстаках в художественном беспорядке.

Дима и Аня переглянулись. Вопрос «чем тут занимается папа/твой папа?» повис в воздухе, как топор.

Они прошли дальше — к передней двери. Та оказалась не заперта. Димка толкнул — и они вошли в соседнее помещение. Тот самый склад, который он видел через щель.

И тут началось то, от чего у Ани, по идее, должны были волосы стать дыбом. Если бы она не сняла резинку.

В центре комнаты стоял стол. Большой, дубовый, и весь — в кровяных пятнах. Засохших, тёмных, будто тут разделывали не мясо, а кого-то побольше свиньи. Или кого-то пострашнее.

На стенах висели фотографии. Григорий — и с какой-то девушкой. Не Екатерина. Другая. Бледная, странная, с пустыми глазами. Аня замерла. Она не знала, что её переполняет больше: страх, злость или холодное любопытство.

А дальше — больше.

На другой стене — фотографии отца уже в чёрном балахоне. Похожем на культовый. Такие носят либо монахи, либо люди, которым пора вызывать санитаров.

— Папа?.. — прошептала Аня. Голос у неё сел.

Дима сжал её руку. Молча. Потому что слов не было.

Тут они заметили склад с полками. Всего пара полок, но на них стояли... всего две книги. Зато какие.

Первая — вся в крови. Корочки тёмные, липкие на вид, и пятна ещё не стёрлись. Похоже, её трогали недавно. Может, сегодня.

Вторая — старая, толстая, с деревянной обложкой. На ней — какие-то руны, или символы, или просто царапины. Но выглядело это так, будто книгу выдавали в аду на подпись.

Дима, не долго думая, схватил обе. Аня хотела возразить, но язык не слушался. Они выскользнули из дровяника, прихлопнули дверь, накинули замок (Дима защёлкнул его даже быстрее, чем открыл — талант!), и на негнущихся ногах пошли к штабу.

Там, при свете фонарика (спасибо Аниной запасливости), они открыли первую книгу. Кровавую.

Проклятия. Написаны от руки. Обряды с упоминаниями крови, жертв, кукол и… плюша. Волосы на затылке Димы зашевелились сами собой. Аня побледнела, но промолчала.

Вторая книга, с деревянной обложкой, оказалась чем-то вроде журнала. Фотографии — тех самых игрушек, которые шил Григорий. И имена. «Тедди», «Лепа», «Блэк», «Тоторо» — те самые, с кладбища из Диминого сна. Под каждым именем — дата, и какой-то странный символ.

Дима закрыл книгу. Посмотрел на Аню. Аня посмотрела на Диму.

— Знаешь что? — сказал он.

— Что?

— Сейчас то ли два часа ночи, то ли уже три. У меня голова кругом идёт. Мы оба в говно. Давай спать. А завтра — на свежую голову — решим, что с этим делать.

Аня кивнула. Спорить не стала. Взяла его за руку, и они тихонько, как воры, которые сами себя обворовали, прошли в дом — через коридор, мимо двери родителей, мимо всё ещё сломанного зеркала в ванной, завернули в комнату, рухнули на кровать и обнялись. Так, как обнимаются люди, которые только что нашли тайну страшнее любого медведя на луне.

Через минуту оба уже дышали ровно и глубоко. Сны пришли почти сразу. Но хорошие ли — никто не знает.