Кладбище плюшевых игрушек

Глава пятая, часть первая: Надпись на зеркале и завтрак, который никто не ел

Дима проснулся от того, что в комнате было светло. Не утренним, ласковым светом, а каким-то жёстким, белым — будто кто-то включил огромную лампу над их домом и забыл выключить. Он сел на кровати, потёр глаза и тут же вспомнил, какой сегодня день.

Кладбище.

Сегодня они идут на кладбище.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Дима повернулся к Ане — она спала, поджав колени к животу, и выглядела такой маленькой и беззащитной, что ему захотелось отменить всё это, накрыть её одеялом и сказать: «Не пойдём. Останемся дома. Пусть всё горит огнём».

Но он знал, что нельзя. Если они не пойдут — Григорий придёт сам. Придёт к ним. К Элизабет. К бабушкам. И тогда будет поздно.

— Аня, — позвал он, касаясь её плеча. — Вставай. Надо завтракать, собираться и идти.

Аня открыла один глаз. Посмотрела на него с таким выражением, будто хотела сказать: «Ты серьёзно? Мы что, правда это делаем?». Но вслух сказала другое:

— Иди на кухню, я сейчас.

Она встала, натянула халат (тот самый, в синий цветочек) и, даже не завязывая пояс, поплелась готовить завтрак. Дома они были вдвоём — Элизабет осталась в Краснодаре, бабушки далеко. Можно было ходить в чём попало, не стесняться, не закрывать двери. Дима любил это чувство — уютную, домашнюю голость, когда вы вдвоём и никто не лезет. Но сегодня даже это не приносило радости.

Он прошёл в ванную.

Сегодня ванная казалась ему какой-то чужой — слишком холодной, слишком чистой, слишком тихой. Дима закрыл дверь, сел на унитаз (сначала сделал свои дела — не будем вдаваться в подробности, он человек простой), потом встал, спустил воду и подошёл к раковине умываться.

Вода потекла обычная, прозрачная, без крови — уже хорошо. Он намочил лицо, взял мыло, намылил щёки (борода за ночь отросла, надо будет побриться, но не сейчас, сейчас некогда). Потом ополоснул лицо, вытерся полотенцем и уже собрался выходить, когда краем глаза заметил движение на зеркале.

Не в зеркале — на зеркале.

Буквы. Коричневые, будто написанные кровью, текли по стеклу, складываясь в слова. Дима замер, глядя, как они появляются одна за другой:

«ЗРЯ ВЫ ЭТО ЗАДУМАЛИ»

«СОБИРАЕТЕСЬ ИДТИ ТУДА»

«НЕ ВЕРНЕТЕСЬ»

Он смотрел на эти буквы, и где-то глубоко внутри закипало что-то, похожее на злость. Не страх — злость. Он устал бояться. Устал от того, что его пугают надписями на зеркалах, тенями из углов, голосами из слива. Устал просыпаться в холодном поту и проверять, все ли пальцы на месте.

— Григорий, — сказал он вслух. — Ты думаешь, это меня остановит?

Буквы на зеркале замерцали, потекли, сложились в другие слова:

«ТЕБЯ — НЕТ. НО ИХ ТЫ НЕ ЗАЩИТИШЬ» ФИО

И он понял, что «их» — это Аня и Элизабет. Григорий угрожал не ему. Он угрожал тем, кого Дима любил.

Дима вышел из ванной, хлопнув дверью так, что звякнули банки на полках. Прошёл на кухню, где Аня уже нарезала хлеб и жарила яичницу.

— Что случилось? — спросила она, увидев его лицо — белое, перекошенное, с побелевшими губами.

— Он пишет мне на зеркале, — сказал Дима. — Григорий. Угрожает. Говорит, что мы не вернёмся. Что ты и Элизабет... что он вас...

Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что произнести их вслух означало признать, что это возможно.

Аня выключила плиту. Повернулась к нему, взяла за руки.

— Слушай меня, — сказала она твёрдо. — Мы идём. Несмотря на надписи. Несмотря на угрозы. Потому что если мы не пойдём, он выиграет. А мы не можем ему позволить. Не после всего.

Дима смотрел в её глаза — усталые, но горящие каким-то внутренним огнём. Он любил её за этот огонь. Даже когда он мог сжечь их обоих.

— Ты права, — сказал он. — Идём. Чёрт с ним, с зеркалом.

Они сели за стол. Яичница уже остыла, хлеб зачерствел, но они ели молча, сосредоточенно, как едят перед долгой дорогой, из которой можно не вернуться. Дима жевал и смотрел на окно. За стеклом серело утро.

На кухне было тихо. Только жевание и звон вилок.

Глава пятая, часть вторая: Кровь на

потолке и ожидание в темноте

Яичница была съедена. Хлеб — тоже. Аня вытерла тарелки бумажным полотенцем — мыть посуду не хотелось, руки и так тряслись. Дима допил остывший чай, поставил кружку на стол и посмотрел на жену. В её глазах читалось то же, что и у него: страх, решимость и какая-то странная, почти больная надежда на то, что сегодня всё закончится.

— Собираемся, — сказал он.

Они разошлись по комнатам. Дима достал из шкафа рюкзак — старый, армейский, ещё со времён, когда он думал, что туризм — это палатка и костёр, а не кладбище и плюшевый маньяк. Начал складывать вещи.

Еда. Взял несколько батончиков, бутылку воды, пару яблок. Неизвестно, сколько они там пробудут. Лезвия. В аптечке нашёл скальпель (откуда он там взялся? Дима не помнил, но решил не задавать вопросов) и пару канцелярских ножей. Оружие так себе, но лучше, чем голыми руками.

Одежда. Дима надел плотные джинсы, высокие ботинки, толстовку с капюшоном и куртку. Аня — такое же: джинсы, кофта с длинным рукавом, куртка, кепка, чтобы волосы не мешали. И оба намазались репеллентом от клещей.

— Мало ли, — сказал Дима. — Вдруг там ещё и клещи.

— Из всех опасностей ты выбрал клещей? — усмехнулась Аня. — А Григорий? А игрушки? А пуговицы?

— Григория я боюсь, — честно ответил Дима. — Но клещи — это тоже неприятно.

Они собрались быстро. Рюкзак — за плечи, тетрадь — в карман куртки, лезвия — по карманам. На часах было всего четыре часа дня. Солнце ещё висело над горизонтом, не собираясь уходить.

— Сейчас идти рано, — сказал Дима. — На кладбище надо ночью. Или хотя бы в сумерках. Чтобы нас не видели.

— Чтобы нас не видел Григорий, — поправила Аня. — Или те... другие.

Дима не стал уточнять, кто эти «другие». Он и сам боялся об этом думать.

Они сели на кухне ждать ночи. Время тянулось медленно, как патока. Дима несколько раз вставал, проверял рюкзак, пересчитывал лезвия, смотрел на часы. Аня сидела неподвижно, уставившись в одну точку на стене. Её лицо было спокойным, но Дима знал, что это спокойствие — как крышка вулкана. Внутри всё кипело.

— Не могу сидеть, — сказал он, вставая. — Пойду, проверю, что забыл.

Он прошёл в спальню. Там было темно, шторы задёрнуты с утра, и Дима не стал включать свет — привык ориентироваться в темноте. Проверил тумбочку, шкаф, пол под кроватью. Вроде всё взял. Аптечка? Взял. Лезвия? Взял. Фонарик? Фонарик!

Дима хлопнул себя по лбу. Точно. Он забыл фонарик. И спички. Идиот. Как он собирается идти на ночное кладбище без света?

Он подошёл к шкафу, открыл верхнюю полку, где лежали вещи, которые они не разобрали после переезда. Пошарил рукой — нашёл фонарик. Старый, советский, тяжёлый, который работает, даже если упал с пятого этажа. И спички — целая коробка, ещё не промокшая.

— Есть, — прошептал он.

И тут он поднял голову.

Потолок в спальне был белым. Обычная побелка, местами облупившаяся, с трещинами от времени. Но сейчас, в темноте, Дима увидел, что трещины сложились не в случайный узор, а в буквы.

Крупные, неровные, написанные чем-то тёмным, что уже впиталось в побелку и не стиралось.

«ВЫ ПОЖАЛЕЕТЕ».

Каждая буква была размером с ладонь. Каждая — выведена с каким-то страшным старанием, будто автор надписи не торопился, наслаждался процессом. Дима смотрел на эту надпись, и внутри у него не было страха. Только холодная, тяжёлая злость.

— Аня! — позвал он.

Она прибежала через несколько секунд. Увидела, куда он смотрит, и замерла.

— Это... это кровь, — сказала она, не спрашивая. — Не краска. Не чернила. Кровь.

— Детская? — спросил Дима.

— Не знаю. Но я чувствую запах. Тот же, что в мастерской.

Они стояли под надписью, которая смотрела на них сверху, как проклятие. Аня потянулась было к стене — стереть, закрасить, уничтожить — но Дима перехватил её руку.

— Не трогай. Не сейчас. Это не важно.

— Не важно? — Аня повернулась к нему, в глазах горело бешенство. — Он пишет кровью на нашем потолке! Он издевается над нами!

— Именно, — сказал Дима. — Он издевается. Он хочет, чтобы мы испугались. Чтобы мы остались дома, дрожали под одеялом и боялись выйти. А мы не останемся. Мы пойдём. Пусть пишет. Пусть угрожает. Мы всё равно пойдём.

Аня смотрела на него секунду, другую. Потом её плечи опустились, гнев ушёл, осталась только усталость.

— Ты прав, — сказала она. — Пошли на кухню. Будем ждать.

Они вернулись на кухню, сели за стол. Дима положил фонарик и спички рядом с собой, чтобы не забыть во второй раз. За окном начало темнеть — солнце медленно сползало за горизонт, окрашивая небо в кровавые тона. Кладбище за забором чернело, кресты торчали как пальцы утопленников.

— Скоро, — сказал Дима.

— Скоро, — повторила Аня.

Они ждали ночи.

Ждали тихо, не разговаривая. Каждый думал о своём: Дима — о том, как бы не умереть сегодня и вытащить Аню живой; Аня — о том, что её отец когда-то был человеком, а теперь стал монстром, и, возможно, сегодня ей придётся убить его во второй раз.

Тени за окном удлинялись. Где-то вдалеке завыла собака. Или не собака. Или не вдалеке.

Аня положила голову на плечо Димы. Он обнял её свободной рукой.

— Мы справимся, — сказал он.

— Должны, — ответила она.

Глава пятая , часть третья: Луна, медведь и провал под землю

Ночь наконец наступила. Не та вечерняя, серая, полусонная — а настоящая, густая, чёрная, какая бывает только на кладбищах и в детских кошмарах. Луна висела над деревьями, как старая пожелтевшая пуговица — та самая, которой когда-то зашивали чьи-то глаза. Свет её был тусклым, больным, будто спутник устал светить и хотел только одного — провалиться в сон вместе со всем этим миром.

Дима и Аня стояли у калитки. Кладбище начиналось сразу за забором — кресты, надгробья, заросли травы, тропинки, которые вели в никуда. Ветра не было. Воздух стоял плотный, тяжёлый, с запахом земли и чего-то ещё — сладковатого, мертвенного, знакомого до боли.

— Ты готова? — спросил Дима, даже не глядя на Аню. Он смотрел на кладбище, и ему казалось, что оно смотрит на него в ответ.

— Нет, — честно сказала Аня. — Но всё равно пойду.

Они шагнули за калитку. Трава под ногами была мокрой — то ли от росы, то ли от крови, которая когда-то пропитала эту землю. Дима достал фонарик, но не включал — свет мог привлечь внимание того, кого они искали. Или того, кто искал их.

Луна была жёлтой, почти оранжевой — такой странный оттенок, будто кто-то наложил фильтр на реальность. Дима шёл первым, Аня — за ним, держась за руку. Их пальцы переплелись, как корни двух деревьев, которые росли слишком близко и уже не могли существовать друг без друга.

Они шли между могил. Читали имена. Не те, страшные, из дневника — обычные. Ивановы, Петровы, Сидоровы. Люди, которые жили, умерли и были забыты. И только один кусочек кладбища был другим. Дима понял это, когда они вышли на маленькую полянку, окружённую старыми берёзами. Здесь могилы были не такими, как везде.

Они стояли слишком близко друг к другу — будто те, кто их копал, торопился и не думал о порядке. Надгробья были низкими, почти вросшими в землю. И на каждом — стекло с фотографией. Стекло было мутным, покрытым чем-то, что не смывали дожди.

Дима подошёл к ближайшей могиле. Опустился на колени. Фотографии не было видно из-за налёта, но он знал, кто там. Он чувствовал.

Медведь. Надгробный камень венчала старая, потрёпанная плюшевая игрушка. Тот самый медведь — с одним глазом-пуговицей, вторым вместо глаза — дыра, торчащая вата. Рот — криво зашит нитками, но улыбается. Сидит на камне и улыбается.

— Это он, — прошептал Дима. — Тот, который мне снился. Тот, из зеркала.

— Не трогай его, — сказала Аня, но Дима уже протянул руку.

Он хотел всего лишь стереть налёт со стекла. Увидеть лицо. Узнать, кто здесь похоронен. Может, та самая девочка из газеты. Может, кто-то из их списка. Может, все они сразу.

Его пальцы коснулись стекла. Оно было холодным, гладким, как чья-то застывшая слеза.

И в тот же миг земля под ним разверзлась.

Дима не успел закричать. Не успел схватиться за край могилы. Не успел даже понять, что происходит. Он просто провалился — в темноту, в пустоту, в холод, который сковал тело и душу. Камни, корни, комья земли полетели на него сверху, и последнее, что он услышал, прежде чем мир исчез, — крик Ани.

— ДИМА!

Он упал. Ударился о что-то твёрдое — плечо, ребра, голова — всё в этом списке ныло, гудело, разрывалось от боли. Вокруг была тьма. Кромешная, густая, такая, что глаз не мог зацепиться ни за одну точку. Дима лежал на холодной земле — или на камнях? Или на чём-то ещё? — и слышал только удары собственного сердца.

Наверху, далеко, сквозь слой земли и времени, доносился голос Ани. Она кричала, стучала по земле, звала его. Но звук был глухим, будто через подушку.

— Я здесь! — попытался крикнуть Дима, но из горла вырвался только хрип.

Он сел, ощупал себя — руки, ноги, голова вроде на месте. Фонарик выпал из рюкзака, но валялся рядом — Дима нащупал его, щёлкнул кнопкой. Свет выхватил из темноты стены. Земляные, с корнями деревьев, пробивающимися сверху. Свод — низкий, сырой. И проход — куда-то вперёд, в ещё более глубокую темноту.

Он заставил себя подняться. Нога болела, но терпимо. Главное — кажется, ничего не сломано.

— Аня! — закричал он уже громче. — Я внизу! Я жив! Ищи вход!

Его голос ушёл куда-то в темноту, растаял, не найдя ответа.

На поверхности Аня услышала.

Она слышала, как провалился Дима, как прозвучал его последний крик. А потом — тишина. Она била руками и ногами по тому месту, где только что стоял её муж, но земля была твёрдой, не поддавалась. Могила с медведем стояла на месте, каменная, неподвижная.

— Дима! Дима, отвечай!

Ничего.

Аня поднялась на ноги. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала — не до того. Она должна что-то сделать. Должна найти его. Должна попасть под эту чёртову землю.

Она начала обходить кладбище. Заглядывать за каждое дерево, под каждое надгробье. Искать лаз, провал, дыру, что угодно. И нашла.

В дальнем конце кладбища, у самой кромки леса, стояло странное здание. Каменное, древнее, вросшее в землю по самые окна. Маленькое, как склеп, но без креста. Вход — деревянная дверь, обитая ржавым железом.

Аня толкнула дверь. Она поддалась не сразу — скрипнула, застонала, но открылась.

Внутри было темно. Холодно. Пахло старостью, деревом и — она могла поклясться — тем самым сладковатым запахом, который шёл от игрушек Григория.

Аня достала свой фонарик, включила. Луч света скользнул по каменным стенам, по полу, покрытому толстым слоем пыли. И нашёл лестницу. Каменные ступени уходили вниз, в самую глубь земли.

— Дима? — позвала она. Голос дрожал, но она не позволила себе заплакать. — Я иду.

Она шагнула на первую ступень. За ней — вторую.

И начала спускаться в темноту, откуда не доносилось ни звука.

Глава пятая , часть четвёртая: Подземелье, стол и последний взгляд отца

Аня спускалась. Ступенька за ступенькой, пролёт за пролётом. Каменные стены сменялись земляными, воздух становился всё тяжелее, холоднее, влажнее. Фонарик выхватывал из тьмы то корень дерева, пробившийся сквозь кладку, то старую, ржавую трубу, то — чем дальше, тем чаще — плюшевые игрушки.

Они валялись на ступенях, прислонённые к стенам, свисающие с потолка. Зайцы, мишки, лисички, совы — все с пуговицами вместо глаз, все с криво пришитыми улыбками, все с выцветшей, грязной шерстью. Аня перешагивала через них, стараясь не наступать, но игрушек становилось всё больше. На четвёртом этаже они лежали слоями, как листья в осеннем парке. На пятом — завалили проход наполовину, пришлось перелазить. На шестом — Аня уже не шла, а продиралась через них, чувствуя, как мягкие лапы хватают её за ноги.

— Дима! — позвала она.

Тишина. Только шорох игрушек.

На седьмом этаже ступеньки закончились. Аня оказалась в длинном, узком тоннеле, который уходил вперёд, насколько хватало луча фонарика. Игрушек здесь не было — пусто, тихо и темно. Только капли воды падали с потолка, отсчитывая время. Она пошла. Шесть минут, семь, восемь. Сердце колотилось где-то в горле, но она не останавливалась. Потому что в конце тоннеля был свет. Мерцающий, желтоватый, как от свечи.

Аня прибавила шаг. Тоннель вывел её к решётке. Старой, железной, проржавевшей насквозь. С той стороны горел тусклый свет — несколько свечей, расставленных по каменному полу. Аня прильнула к прутьям и увидела.

Комната была похожа на мастерскую. Стол, инструменты, пуговицы, нитки. И — Дима. Он лежал на столе с закрытыми глазами. За столом стоял Григорий. Не призрак, не видение — живой, настоящий, в чёрном костюме, с пуговицами вместо глаз. Он что-то делал с лицом Димы — Аня видела, как блестят его руки. Или не руки — что-то другое, металлическое, острое.

— Папа, — прошептала Аня.

Григорий повернулся. Медленно, плавно, как заводная кукла. Пуговицы-глаза блеснули в свете свечей. Улыбка ниточная, кривая, знакомая до боли.

— Привет, дитя моё, — сказал он. Голос был прежним — мягким, ласковым, каким он разговаривал с ней в детстве. От этого становилось ещё страшнее. — Посмотри, что я сделал с твоим мужем.

Он отошёл в сторону, давая Ане увидеть Диму. Лицо у него было — кожи не было. Открытые мышцы, сухожилия, кости. И глаза — вырваны. На их месте — две большие чёрные пуговицы.

Аня не закричала. Она не могла. Голос пропал, дыхание перехватило, только слёзы хлынули из глаз ручьями. Всё внутри неё сжалось в тугой, холодный комок.

— Зачем? — выдавила она.

— Он полез туда, куда не надо, — спокойно ответил Григорий. — Ты тоже полезла. Но тебе я даю шанс. Беги, доча. Беги отсюда и больше не возвращайся. А если вернёшься — ты будешь на его месте.

Аня смотрела на Диму. На пуговицы. На то, что осталось от его лица. Смотрела и понимала: она не может его спасти. Не может даже коснуться — решётка между ними, а ключа нет, и Григорий стоит рядом, улыбается, ждёт.

Она развернулась и побежала. Обратно по тоннелю, вверх по лестнице, перешагивая через игрушки, которые теперь хватали её за ноги сильнее, пытались удержать. Она отбивалась, пинала их, отбрасывала в стороны. Вылетела из каменного здания, не закрыв дверь. Промчалась по кладбищу, спотыкаясь о могилы, о кресты, о чьи-то забытые цветы. Влетела в дом, сгребла документы, паспорт, деньги — всё, что под руку попалось. На такси — в аэропорт. На самолёт — в Краснодар.

Она не помнила дорогу. Очнулась уже в самолёте, когда стюардесса спросила, не нужно ли воды. Аня покачала головой, забилась в кресло и просидела всю дорогу, глядя в одну точку.

Краснодар встретил её теплом и запахом акаций. Она взяла такси, доехала до дома родителей. Входная дверь была открыта — мать ждала их с Димой к ужину. Аня вошла, шатаясь, бледная, с мокрыми от слёз глазами. В руках не было ничего, кроме сумочки с документами.

— Аня? — Виктория вышла навстречу. — А где Дима? Что случилось? Ты плачешь?

Аня посмотрела на неё. Открыла рот. И рассказала всё. Про кладбище, про подземелье, про Григория, про стол, про Диму без кожи и с пуговицами вместо глаз. Рассказывала сквозь рыдания, захлёбываясь словами, и обе матери слушали, не перебивая. Екатерина усадила её на стул, напоила водой, потом повела в спальню, уложила в кровать, укрыла одеялом.

— Поспи, дочка, — сказала она. — Ты в шоке. Завтра будет легче.

Аня закрыла глаза и больше не открывала их.

На следующее утро Виктория зашла в комнату — разбудить дочь, накормить завтраком, обсудить, что делать дальше. И застыла в дверях.

Аня лежала на кровати, такая же бледная, как вчера. Но теперь — мёртвая. На месте её глаз были две большие чёрные пуговицы. Вокруг рта застыла улыбка — кривая, ниточная, как у игрушек Григория. Рядом с ней, на подушке, сидели две плюшевые игрушки. Лиса — с глазами Ани. И медведь — старый, потрёпанный, с одним глазом-пуговицей, вторым — дыра, торчащая вата.

Виктория закричала. На крик прибежала Екатерина, потом заглянула соседка, потом пришлось вызывать полицию. Они стояли в дверях, смотрели на эту картину и не понимали, как такое возможно. Молодая женщина, мёртвая в своей постели, с пуговицами вместо глаз, и плюшевые игрушки, смотрящие на всех пустыми, страшными, человеческими глазами.

— Это её отец, — прошептала Екатерина, поняв всё. — Это он. Даже после смерти он не отпустил.

А где-то в Улан-Удэ, глубоко под землёй, Григорий сидел за столом, гладил новую игрушку — медведя с пуговицами вместо глаз — и улыбался. Он больше не был один. Теперь с ним были Дима и Аня. Навсегда. Вместе. Как они хотели. Как он и обещал.

Эпилог:

В комнате, где когда-то жили влюблённые, теперь стояли две игрушки на полке. Лиса и медведь. Они сидели рядом, касаясь лапами друг друга. Маленькая девочка, Элизабет, иногда просила бабушку достать их — поиграть. Бабушка плакала, но доставала. Девочка обнимала игрушки, целовала их в пуговичные глаза и не понимала, почему бабушка плачет.

Она вырастет и узнает. Когда-нибудь. Может быть, из газет. Может быть, от соседей. А может, игрушки расскажут сами — когда она останется с ними наедине в тёмной комнате. И улыбнутся ей ниточной улыбкой.