Обреченные

Доминик

― Начну с того, что ты в очередной раз разочаровала меня, Доминик, ― слишком будничным для человека с пистолетом в руках тоном произносит Виктор. ― Впрочем, ты лишний раз доказала, насколько глупым созданием являешься, ошибка природы.

― Не смей говорить ей подобное, ― сквозь зубы отвечает ему Эйден, стоящий рядом.

Я позволяю себе на секунду посмотреть на парня, что даже в такой момент пытается меня защитить, и внутри все тлеет от боли. Мало того, что я так и не смогла спасти себя сама, так еще и подвела к опасной черте дорогого мне человека.

Глупая, глупая, Доминик. Тебе на секунду показалось, что ты справишься? Как мило.

Голос в моей голове всегда был схож с голосом Виктора. И именно поэтому я столько раз мечтала, чтобы мне снесли ее с плеч. Что ж вселенная услышала мои желания. Как вовремя.

― На твоем месте я бы молчал, щенок, ― тем временем скалится брат.

― Так может поменяемся? И ты покажешь мне, как правильно пресмыкаться.

― Заткнись, Ламберт! Твой скулеж раздражает.

― Убери пушку, и давай разберемся с этим на равных. Или ты слишком труслив для честного боя?

Мне хочется одернуть Эйдена. Он играет с огнем, пока сами мы облиты бензином. Но едва ли парень услышал бы меня сейчас, пока мои голосовые связки словно засыпаны скрипучим песком.

― Я похож на глупца? ― гадко хмыкает Виктор. ― Никогда не понимал, что она в тебе нашла.

― Ты так недоволен, что твоя сестра выбрала кого-то более адекватного, чем ее поехавший брат?

― Заткнись! ― от бешенного пса Вика сейчас отличает лишь отсутствие пены у рта. Его лицо горит огнем ярости, вены на шее взбухли, а в глазах полопались сосуды. Он будто наконец принимает свое истинное обличие. Становится тем самым исчадием ада, коим всегда был в моих глазах. ― Причем здесь она? Думаешь мне не все равно, кто трахает эту шавку?

Если меня его слова никак не задевают, ведь мне приходилось слышать подобное всю осознанную жизнь, то Эйден рядом напрягается еще сильнее, сжав челюсти до гуляющих на скулах желвак.

Опасность момента повышается вместе с температурой вокруг, и мне срочно надо как-то отвлечь внимание, пока воздух не пронзил нависший над нами выстрел.

― О ком ты говоришь? ― через силу наконец произношу я, чувствуя, как язык прилипает к небу.

Словно совсем позабыв о моем существовании, Виктор на секунду удивляется, когда поворачивается в сторону, откуда слышится звук. Но уже через секунду на его лице вновь все та же мерзкая ухмылка.

― Сестренка хочет сказку перед сном? Ну что ж, думаю, я могу выполнить твое последнее желание.

― Как милосердно, ― не могу сдержать язвительности, чувствуя, что конец и правда близко.

Осталось решить, кто именно поставит точку в этом рассказе.

И как бы громко не звучал в голове голос Виктора. Там есть еще много других. Сара. Эйден. Нора. Парни. Но самое главное там есть мой собственный. До сих пор слабый и порой незаметный на фоне других. Он, словно недавно вылупившийся птенец, только готовится научиться летать, стать свободной и гордой пташкой. И сколько бы не было опасностей вокруг, он верит, что справиться. А это, пожалуй, главное.

Всем нам нужна надежда на будущее, и впервые за почти двадцать лет моей жизни она у меня наконец появилась. Я узнала, что такое ветер свободы, и больше не хочу отдавать возможность чувствовать его в своих волосах.

Так что, чтобы не случилось сегодня, я больше не буду заложницей Виктора. Никогда.

― Я всегда был таким. Ты просто никогда не ценила мою доброту, сестренка.

Сдерживаю себя от того, чтобы фыркнуть и указать на кожу, покрытую шрамами. Он ее итак видел. Сейчас мне нужно совсем другое. Пусть расскажет свою историю. Пусть увлечется собственным голосом. Пусть забудет, что у щенка тоже со временем появляются зубы.

― Знаю, брат, ― стараюсь подыграть и вернуть его в нужное русло. ― Так о ком ты говорил?

― Ах да, ― он опирается на один из барных стульев, продолжая направлять на нас пушку, а затем кивает на стену за нашими спинами. ― Признаюсь, не ожидал, что ты найдешь это видео. Видимо, я и правда тебя недооценил. Впрочем, исправить этот промах не составит труда. Но сейчас это даже на руку, ведь я говорю о нашей общей знакомой, которая как раз находится на этом видео.

Перевожу взгляд на Эйдена, чьи глаза ненавистно прожигают Виктора. Кажется, парень уже знает часть истории, но мне приходиться слушать дальше.

― Мы встретились с ней всего на пару месяцев позже, чем начались ваши отношения. И меня всегда бесил этот факт. Стала бы она твоей, явись я раньше? ― его вопрос был адресован Эйдену, но не требовал ответа. ― Она была потрясающей девушкой. Не уверен, что встречал кого-то подобного до или после. И я хотел, чтобы она была моей. Только моей.

― Но она любила меня.

Эти слова отзываются тупой болью в груди, пока я сканирую пространство на возможные пути отступления. Стоит ли ревновать парня к его мертвой бывшей, пока на вас направляет пистолет ее убийца? Боже, эта жизнь похожа на плохую шутку.

― Да, ― не хотя, сквозь зубы соглашается Виктор. ― И я никогда не пойму, почему она выбрала такое ничтожество.

― И чем же ты лучше? ― он делает импульсивный шаг вперед, но сразу же останавливается, когда Вик напоминает об оружии в своих руках.

― Ты лишь подтверждаешь собственную глупость, споря со мной в подобных обстоятельствах.

Эйдену приходится прикусить язык и отступить назад. Но именно это помогает мне наконец придумать, как мы можем выбраться от сюда. Нужно лишь дождаться подходящего момента.

― Как бы вы не клялись друг другу в любви, ― тем временем продолжает Виктор, ― я не собирался отступать. Если я чего-то хочу, то обязательно этого добиваюсь. И для начала я завлек ее в свое сообщество.

― Это ты про эту чертову секту? ― фыркает Эйден, а я пытаюсь незаметно падать знак, чтобы он продолжал.

И, к моему счастью, даже за охватившей его ненавистью, он видит это и слегка кивает, хоть я и вижу недоумение и страх, проскочившие на его лице.

― Мы предпочитаем называться обществом праведного огня, ― не замечая наши переглядки, поправляет парня Вик.

― Как мило.

Дерзит Эйден, но Виктор не обращает на это внимания.

― И Эшли стала нашей музой. Она была одним из самых ярких членов нашего сообщества. Но я не собирался отказываться от своих первоначальных намерений. Каждый день дарил ей подарки. Цветы, драгоценности, но она приняла лишь один. Подвеску, которую носила не снимая, хоть и рассказывала, как ты косишься на подарок от другого. Это доставляло мне удовольствие: знать, что ты чувствуешь угрозу со стороны. И я был готов положить перед ногами этой девушки целый мир.

― Но ей не нужен был ни твой мир, ни ты сам. И тогда ты убил ее.

― Не говори так, ублюдок! Она сама хотела, чтобы мы принесли ее в жертву во благо нашей веры.

От подобного признания по спине побежали мурашки.

― Думаешь, я правда хотел, чтобы ее не стало? Я любил ее до безумия, но даже это помешательство не позволило бы навредить ей, не захоти она того сама. Эшли была особенной. Ей было тесно на этой земле. Она всегда хотела большего, чем кто-либо из нас мог дать.

― Что за хрень ты несешь? ― взорвался Эйден. ― Хочешь сказать, что она сама легла под ваши ножи? Думаешь, я и правда в это поверю? Ты убийца! Это ты виновен в ее смерти!

― Нет, ― рявкнул он. ― Мне неважно, поверишь ты или нет. Это ничего не изменит. Но я сказал правду, ― подвластный эмоциональному порыву, Виктор отвернулся буквально на секунду, но я не могла упустить даже такую крохотную возможность.

И пока брат не видел, я быстро вытянула пистолет, что все это время ждал своего часа в заднем  кармане Эйдена, и, заняв стойку, навела его на брата.

Заметив это, оба парня ошеломленно замерли.

― Ди? ― испуганно тихим голосом произнес Эйден. ― Что ты делаешь?

― Прости, но я должна разобраться с этим сама, ― грустно улыбаюсь, позволяя лишь коротко скользнуть по его лицу взглядом. ― Ты не должен пострадать. Отпусти, его, Вик. Это лишь между нами.

― Ди, я не уйду!

― Сестренка решила напоследок поиграть в героиню? Мило. Вот только я не собираюсь отпускать никого из вас.

 ― Разве ты недостаточно подпортил жизнь Эйдена, чтобы на земле ему было хуже, чем на небесах? Это ведь было твоей целью? Отомстить парень, который украл у тебя любовь?

Уголки его губ поплыли вверх, возвращая безумцу его истинную личину.

― А ты не так уж и глупа, как я думал.

― Зато ты идиот каких поискать, ― он усмехнулся, но не изменил свою позу не на миллиметр. ― Отпусти его.

― Нет, ― словно нож, холодно отрезал он. ― Но твой парень может подождать своей очереди в сторонке.

Отогнав желание в последний раз взглянуть на Эйдена, я кивнула.

― Но без глупостей, Ламберт.

Даже не глядя на него, я видела, как напряжен и наполнен распирающей злобой и страхом Эйден. Прежде, чем отступить, он подошел ко мне и коснулся щеки теплыми губами.

Уверенность на моем лице пошатнулась.

― Ты ведь помнишь мои уроки? ― прошептал он.

― Все до единого, ― ответила я, стараясь не дать слезам выкатиться из глаз. ― Иди.

― Будь осторожна, ангелочек.

И когда Эйден скрылся где-то у меня за спиной, я вновь обратилась к брату:

― История, что ты рассказал была очень интересной, но у нас есть еще одна не дописанная сказка, правда, братец?

― Моя сестренка решила показать свои молочные зубки.

Руки слегка трясет, пока я вытянув их, целюсь прямо в голову Виктора. Прямо как учил Эйден. Правильно расставив ноги и расположив руки на пистолете. Все точно до малейшей детали.

― Выстрелишь в меня? ― наблюдая за моим усердием, ухмыляется брат.

― Думаешь, что не смогу? После всего, что ты сделал, ты заслуживаешь этой пули.

― Неужели? Так ты ответишь на мою доброту?

― О какой доброте идет речь? Может, я что-то упустила? Но я не помню ни секунды собственной жизни, когда бы ты был ко мне добр. Или ты хочешь обозвать свои извращенные избиения добротой?

С его губ слетает очередная усмешка, от которой я лишь сильнее напрягаюсь.

― Я вполне мог выкинуть тебя на помойку. Ты бы рылась в мусорках, дралась за крошку хлеба и каждую зиму считала, сколько не отмерзших пальцев осталось на твоих босых ногах. А может тебя бы и вовсе изнасиловали бы и убили в одном из переулков. Но я оставлял тебя в теплых стенах собственного дома. И ты правда считаешь, что я не был добр?

То с какой искренностью он верил в свою правоту одновременно вызывало ужас и смех.

― Смерть была бы куда более милостивым исходом, чем жизнь с тобой под одной крышей.

― Это я могу устроить, ― привлекая внимание к пушке в руках, отвечает Виктор. ― Всегда знал, что ты неблагодарная шлюха.

― Всегда знала, что ты больной ублюдок, ― отвечаю на ухмылку брата, копирую его подчистую. ― Только такой как ты, мог возненавидеть ребенка за то, в чем не было его вины.

― Ты лишила меня семьи задолго до своего рождения, так что не делайся белой и пушистой. Еще до того, как ты появилась на свет отец полюбил тебя больше, чем когда-либо меня. Но жизнь все расставила по своим местам. Она позволила мне отобрать у тебя все. И это было честно.

― Ты и правда больной. Как можно винить меня в подобном?

В голосе искрились истеричные нотки. Как бы я не старалась оставаться спокойной, делать перед стеной его тупости было слишком сложно.

― Точно также, как ты винишь меня в собственной нерешительности, ― по спине пробегает дорожка мурашек. ― Я ведь демон в твоей голове, правда? Ты так удобно сделала меня виновником всех собственных бед! Ну же, стреляй, Доминик, убей своего главного врага. Но подарит ли это тебе свободу? Уйдут ли твои ночные кошмары? Едва ли.

Чувствую, как по щеке скользит слеза и сильнее сжимаю пистолет в руках.

― Почему? Почему мы не могли быть нормальной семьей?

― Потому что родилась ты. Ты проклятие нашей семьи. И не будь тебя, все были бы счастливы.

― Нет! ― рявкаю, сквозь рыдания, застрявшие в горле. ― Мы могли бы стать семьей даже после смерти мамы! Если бы мы объединились, мы бы смогли достучаться до отца… и всего этого бы не было.

― Моя глупая сестренка, ты никогда не была моей семьей. Я ненавидел тебя всем сердцем еще до твоего рождения. Столько раз прокручивал в голове, как убиваю тебя, пока мама с папой мирно спят. И единственное, что останавливало меня было то, что ты была под защитой маминого тела. Умрешь ты ― умрет она. Но, впрочем, даже тут ты умудрилась все испортить.

Слезы достигают подбородка, скапливаясь там, пока не падают вниз. Это раздражает, но я не могу позволить себе отвлечься и вытереть их.

― Так значит у нас никогда не было шанса на нормальную жизнь?

― Нет.

― И ты бы никогда не стал мне настоящим старшим братом? Никогда бы не помогал мне? Не защищал бы от монстров в темноте? Не смог бы полюбить меня?

― Нет, ― он не раздумывает над ответом ни секунды. ― Я бы скорее задушил тебя подушкой, чем слушал бы твой плач из-за очередного монстра под кроватью.

― Тогда почему ты просто не дашь мне уйти? Я всегда буду лишь бельмом на твоем глазу, так почему ты не дашь мне перестать быть частью твоей жизни?

― Чтобы ты стала счастливой? Я не могу позволить такому произойти.

Плечи сотрясает печальный смех. Так вот в чем все дело. Вот в чем проблема. Просто мой брат умеет жить лишь по правилу «не мне ― значит никому». И вся моя жизнь пролегала дорожкой через ад лишь из-за его эгоизма.

― Получается кто-то из нас должен остаться здесь навсегда? ― сквозь укатанные слезами глаза, смотрю на человека, которого судьба назвала моим братом.

― Получается так. И ты же понимаешь, что этим человеком буду я?

Он прицеливается, и я делаю то же самое.

― Не хочу, расстраивать тебя, брат, но тут ты ошибаешься, ― мой голос на удивление спокоен, хотя на душе настоящая буря. Куда же привела нас твоя гордыня, Виктор? ― Я буду счастлива. Как бы ты не хотел обратного, я буду самым счастливым человеком на свете. И ты больше не помешаешь этому. Надеюсь, если мы встретимся в следующей жизни, все сложиться иначе. Но я прощаю тебя. Хочу, чтобы ты знал это.

― Думаешь, мне есть до этого дело? ― его брови сводятся к переносице. Такой знакомый жест. Как часто я видела его за свою жизнь? ― Но так мило, что ты произнесла свою надгробную речь. Пожалуй, впишу это, когда буду организовывать твои похороны, на которые никто не придет.

Я лишь улыбаюсь. Теперь я знаю, что он просто не способен вести себя иначе. И от этого осознания на душе почему-то становиться легче.

― Тогда пришло время прощаться, ― шепчу я.

Дальше все происходит слишком быстро. Свет вокруг вдруг гаснет, поглощая комнату в непроглядную тьму, а воздух наполняют выстрелы, которые сливаются в единый звук, похожий на тот, с которым останавливается сердце.

Это конец.