Обреченные

Доминик

Сколько времени прошло с тех пор, как эта тарелка появилась здесь? Ее принесли на завтрак или кто-то правда подумал, что я смогу проглотить обед? В комнате достаточно светло, так что вряд ли успел наступить ужин. Впрочем, откуда мне знать? Время утратило для меня смысл. Превратилось в пустой звук и оставило на стене вместо часов дыру, такую же, что теперь зияет в груди, там, где еще недавно было сердце.

Не уверена, сколько дней прошло с тех пор. Не помню, как давно не произношу ни слова. Я будто попала в день сурка, где события и мысли никогда не меняются, где жизнь будто поставили на паузу до лучших времен. Но наступят ли они когда-нибудь?

Каждое утро меня будят, заставляют поесть или просто вылезти из кровати. Но на все старания прислуги я отвечаю лишь кивком и, продолжая прожигать пустым взглядом потолок, остаюсь на месте.

Сколько это уже продолжается? Никак не получается вспомнить. Не могу припомнить ничего из тех времен, когда в моей спальне еще висела дверь. Как давно ее сняли с петель? Как давно мою комнату превратили в вольер, где каждый проходящий мимо может поглумиться над моим положением? Наверное, подобное должно злить или расстраивать, но... Я не чувствую абсолютно ничего. Только пульсирующая в районе груди боль порой дает о себе знать. Но это случается нечасто. Она уже успела стать для меня белым шумом, который, как и голод, я могу игнорировать.

Нет правда, сколько времени уже прошло? Помню, что в начале даже считала тарелки, которые так и уносили не тронутыми. Помню, сколько раз в меня силой запихивали хоть пару ложек каши, пока Виктор, контролируя процесс, стоял в углу комнаты. Значит, прошло около... двух недель?

Чтобы узнать правду, я могла бы заглянуть в телефон, но не хочу. Не хочу видеть ни сообщения от девочек, ни фотографии, напоминающие о прошлом, ни пропущенные звонки. Если он, конечно, продолжает пытаться. Я бы уже наверняка сдалась. Всегда делаю это слишком рано.

Очередной вздох. Порой они даются мне с трудом, и этот не становится исключением.

За последние дни я сильно похудела, так что теперь ребра опять хорошо проглядываются сквозь кожу. А еще недавно я радовалась, что наконец выгляжу здоровой. Но больше мне не хочется обманывать себя. То, как я выгляжу теперь скорее антоним к слову «здоровье». Если раньше я старательно обрабатывала раны и синяки, чтобы те побыстрее проходили, то теперь мне все равно. Больше не хочу ничего делать. В чем смысл, если, стоит им зажить, на их место приходят новые. Мне давно пора было с этим смириться.

А если учесть и плохое питание, то на этот раз результаты ярости Виктора уходят куда медленнее. И если синяки на шее стали почти незаметны за эти... две недели? То остальные раны до сих пор украшают мое тело своей красочностью. Но я замечаю их только когда иду в ванную, и то едва касаюсь взглядом, перед тем как лечь в горячую воду. Ни они, ни шрам на бедре меня больше не трогают. Я просто смирилась.

― Опять не будете есть? ― произносит вошедшая без стука горничная.

Впрочем, если двери нет, то и стучать, наверное, не обязательно.

Я не отвечаю. Не хочу произносить ни звука. Взгляд прикован к развевающейся от ветра шторе, и даже на секунду не касается вошедшей девушки. Если не ошибаюсь, ее зовут Тара. Одна из любимиц Виктора.

Она недовольно цокает и направляется к окну, чтобы закрыть его.

― Вечно вы сквозняк создаете. Так и простудиться можно, а потом ваш брат нас за это ругать будет.

Раньше я наверняка извинилась бы. Но теперь не вижу в этом смысла.

Обычно мне не нравилось, когда кто-то открывал окна в моей комнате. Это напоминало о моментах, когда сюда заявлялся Виктор. Он вечно жаловался на запахи цветов и парфюма, что раздражали его чувствительный нос. Поэтому каждый раз, когда он приходил сюда, чтобы преподать мне очередной «урок», брат распахивал окна настежь, наполняя комнату гуляющим ветром. В обычное время эти порывы лишь жалили неприятными воспоминаниями, поэтому я предпочитала держать их подальше от своей спальни. Сара часто ругала меня, когда я отказывалась проветрить комнату, и говорила, что в такие моменты я превращаюсь в ворчливую старуху. Сара... Надеюсь, с ней все хорошо.

Изо рта выскакивает жалобный писк, и горничная удивленно таращиться на меня.

― Вы что-то сказали? ― но я все так же не отвечаю. ― Продолжаете играть в молчанку? Посмотрим, надолго ли вас хватит, ― хмыкает девушка. ― Уверена, скоро вашему брату это надоест, и он напомнит вам, как это грубо игнорировать окружающих.

Своей желчью она лишь хочет привлечь внимание, а у меня недостаточно сил, чтобы утолять ее желания. Недоедание играет свою роль, отбирая у меня не только здоровый вид.

Поняв, что я не собираюсь отвечать на ее выпад, девушка подходит к комоду, чтобы сложить туда чистые вещи. Стоит ей открыть первую полочку, как оттуда слышится слабая мелодия звонка.

― Почему вы храните телефон здесь? Если не хотите отвечать, то хотя бы поставьте беззвучный режим, ― недовольно бубнит она и кладет телефон на постель передо мной. ― Но не думайте, что если ваш брат сегодня отсутствует, то можно творить глупости.

Она многозначительно кивает на телефон и возвращается к стопке вещей, которые собирается разложить по полкам. Я же остаюсь неподвижной. Лишившись зрелища в виде шторы, перевожу взгляд к уже привычному разглядыванию потолка. Раньше я не замечала, что он не такой уж и идеальный. На нем много разводов и мелких трещин, расходящихся по периметру. Он напоминает мне нашу семью. Ведь если не всматриваться, то мы можем показаться нормальными. Это доказывают жители Сайнтленда. Но если бы они пригляделись получше. Если бы увидели то, что скрывает закрытая одежда и постоянное молчание за спиной брата. Впрочем, зачем думать о том, чего никогда не будет.

Закончив с работой, горничная возвращается к подносу с едой. Паста на нем уже давно остыла, макароны наверняка слиплись, а лед в стакане с соком превратился в воду.

― Если не собираетесь есть, то нечего зазря тратить продукты, ― оглядывая нетронутый обед, злится она. ― Раз вы такая гордая, то обойдетесь без ужина.

Думает, что сможет таким образом показать свою власть надо мной. Вот только как я не ела пасту на обед, так и не собиралась есть то, что они принесут на ужин. Поэтому наглой горничной приходится уйти, так и не заставив меня одарить себя хотя бы взглядом.

Спустя какое-то время, когда среди разводов, словно среди облаков, найдены все ассоциации, я чувствую, как начинает кружиться голова. Еще один минус недоедания.

Забравшись под одеяло и уложив голову на мягкую подушку, закрываю глаза. Возможно, мне повезет, и я просплю до самого утра или может даже до следующего вечера. Но мой покой тревожит все та же мелодия звонка, которую я так и не поставила на беззвучный.

Собираюсь игнорировать этот звук, как до этого в течение двух недель игнорировала абсолютно всех, но знакомая музыка бьет по мне куда больше, чем я могла предположить. Ворочаюсь в постели, говоря себе, что совсем скоро она закончится и мне удастся заснуть. Тем более батарейки там должно было остаться совсем чуть-чуть...

Но мелодия не заканчивается. Она вновь и вновь повторяется, будто с каждым разом становясь только громче.

И тогда я не выдерживаю. Подскакиваю на кровати, хватаю телефон и бегу в ванную. Благо здесь дверь решили оставить. Я закрываю ее на тихий щелчок и опускаюсь на пол. Даже от такой короткой пробежки у меня кружится голова, а легкие горят как после марафона. Мне нужно пару секунд, чтобы мир перед глазами перестал двоится, и, когда зрение приходит в норму, вижу имя на экране.

«Эйден» ― гласит оно, и от этих букв все внутри сжимается.

Палец тянется, чтобы ответить на звонок, но я торможу. Не уверена, стоит ли делать это. В голове вырисовывается воспоминание о том злополучном вечере, о том, что мне рассказал Виктор.

Он возненавидит тебя, когда узнает.

От этой мысли боль в груди усиливается. Что же мне делать? Как лучше поступить?

И словно в ответ на рой моих вопросов телефон в руке перестает звонить. Я испытываю одновременно и облегчение, и разочарование. В течение двух недель выстраивав вокруг себя непролазную стену, я старалась как можно меньше вспоминать об Эйдене, том вечере и нашем поцелуе. Эти мысли могли принести мне гораздо больше боли, чем удары Виктора, ведь собрав все факты в кучу, вырисовывался только один исход событий: нам не быть вместе. Из-за моего брата, из-за того, что он сделал, и того, насколько сильно возненавидит меня Эйден, когда обо всем узнает. А я бы не смогла скрывать это. Не смогла бы смотреть ему в глаза, пряча за спиной такую страшную тайну.

Поэтому ты решила просто его игнорировать.

Внутренний голос, до этого молчавший, бьет в самую точку. Но, а что я еще могу сделать? Его жизнь станет намного лучше с моим уходом.

Нервно сжимая телефон, случайно задеваю кнопку разблокировки, и перед лицом высвечивается список оповещений. Их количество заставляет брови удивленно подскочить вверх.

Я догадывалась, что их будет немало, но не НАСТОЛЬКО.

Намеренно игнорируя, все строчки, где фигурирует имя Эйдена, просматриваю сообщения от девочек: несколько сообщений, где они спрашивают о моем самочувствие, фото из кофейни и колледжа, стикеры с надписями «скучаю» и длинный рассказ Хоуп о вечере с Виджеем. Кажется, подруга и правда влюблена в него, ведь в этом гигантском сообщении присутствует с десяток различных смайликов с сердечками. Но я не читаю его. Не могу. Знаю, что будет больно. Знаю, что в голове обязательно вспыхнут воспоминания о том дне. Потом я обязательно прочитаю и искренне порадуюсь за подругу, но не сейчас.

Выхожу из диалогов с девочками, и не замечаю, как палец сам нажимает на имя Эйдена. Зажмуриваюсь, не готовая увидеть, что меня там ждет.

А вдруг он уже обо всем узнал и осыпает меня проклятиями? Нет. Это не похоже на него. Хотя откуда мне знать? Узнай я подобное, то наверняка захотела бы вылить на виновного не одно ведро мусора.

Ты не узнаешь правду, пока не откроешь глаза.

Делаю глубокий вздох, что отдается неприятным уколом в районе живота, и наконец поднимаю веки.

Первое, на что я решаюсь: посмотреть количество пропущенных звонков. И от их количества мне становиться больно. Больше сотни. Больше сотни раз он пытался дозвониться до меня. Не знаю, что именно стоит во главе его намерений, но в это число сложно поверить при любом раскладе.

Возвращаюсь в мессенджер и дрожащим пальцем выбираю среди контактов Эйдена. Дыхание замирает, пока я начинаю читать его сообщения.

Первые из них отправлены еще из «Чистилища».

Э: Кажется, Виджей познакомился с одной из твоих подруг. Той, у которой светлые волосы. Не волнуйся, я прослежу, чтобы он был хорошим мальчиком.

Э: Ты уже дома?

Э: Ангелочек, не заставляй меня так переживать. Отправь хотя бы точку в ответ.

Э: Нора сказала, что ты уже вероятно спишь, так уж и быть, поверю ей. Кстати, ты пропустила ее танец на барной стойке. Я мог бы сказать, что это к лучшему, но не хочу врать. Мне бы хотелось, чтобы мы провели больше времени вместе.

Э: Но не в клубе.

Э: Прости, кажется я надышался алкогольными парами от Норы. В любом случае, напиши мне, когда проснешься.

На лице застывает печальная улыбка. Чувствую, как на глаза набегают предательские слезы, но продолжаю читать.

Э: Как спалось, ангелочек?

Э: Сегодня весь день помогал отцу в компании и боялся, что пропустил сообщение от тебя. Но ты так и не написала. Все нормально?

От каждого сообщения ноющая боль в груди лишь усиливается. Лучше бы это и правда были проклятия.

Э: Я беспокоюсь, ангелочек. Если тебе что-то не понравилось или я обидел тебя, то напиши мне об этом.

Э: Нора сказала, чтобы я дал тебе немного времени, хотя до сих пор не понимаю, что могло пойти не так. Но прошло три дня, а ты так и не ответила ни на один мой звонок или сообщение. Если ты не хочешь больше видеться, то просто напиши, не надо меня игнорировать.

Э: Сегодня я виделся с твоими подругами. Хоуп заваливала меня бесконечными вопросами о Виджее. Не знал, как помягче сказать, что он даже не помнит ее, поэтому перекладываю эту ответственность на твои плечи. Кстати, оказалось, что ты игнорируешь не только меня. Это разбивает мое сердце чуточку меньше. Но я все еще беспокоюсь о тебе. Хоуп сказала, что они узнают у твоего брата, все ли нормально. Но боюсь, я не дождусь завтрашнего утра... Пожалуйста, вернись ко мне.

Э: Прошло еще два дня... Я опять ездил к твоим подругам, и они сказали, что ты просто приболела. Надеюсь, тебе уже стало лучше. Напиши, если тебе нужны лекарства или еще что-то. Буду ждать твоего ответа.

Следующие дни он каждый вечер отправлял по одному сообщению.

Э: Все еще жду ответа.

Э: Не думал, что я настолько нуждаюсь в тебе, ангелочек.

Э: Вспоминал наш поход на крышу. Хочу вновь обнять тебя.

Э: Ездил к Рут. У них все хорошо. Сказали, что скучают по тебе и хотят, чтобы в следующий раз ты приехала со мной. Я тоже скучаю по тебе, ангелочек.

Э: Сегодня впервые за три года захотелось напиться.

Э: Все еще жду тебя.

Э: Сегодня был отвратительный день. Но знаешь, я никак не мог отделаться от мысли, что, будь ты рядом, все мои проблемы померкли бы. Всего лишь одно объятие. Да что уж там, просто точка от тебя в ответ. И когда я стал настолько зависим? Конечно, это лишь моя проблема, и ты не обязана мучить себя, если не хочешь больше меня видеть, но... Я так давно не подпускал к себе новых людей. Так долго избегал возможности открыться кому-то. А потом увидел тебя и только и думал о том, как хочу узнать тебя получше. Ты стала моей навязчивой идеей, ангелочек. Кажется, я готов на все только бы быть с тобой рядом. Знаю, это глупо, но дай мне шанс. Вернись ко мне.

Сама не замечаю, как парочка слез перерастает в тихое рыдание. Сжимая рукой телефон, я опять погружаюсь в те эмоции, от которых так старательно отгораживалась.

Он скучает по мне. Правда скучает. Я нужна ему. Эйден первый человек, который говорит, что я нужна ему. И от мысли, что мне придется его отпустить, хочется кричать. Мне придется сделать больно человеку, который показал мне, что жизнь стоит того, чтобы продираться через ее испытания, что прикосновения — это не только боль, но и тепло. Он столько сделал для меня, а в итоге я убегаю, даже не рассказав почему.

Виктор прав, я приношу людям лишь несчастье.

Надавливая ладонями на глаза, пытаюсь успокоиться, запихнуть слезы куда подальше. Я должна принять свою судьбу. Мое будущее пропитано болью и страданиями, оно закончится тусклым забвением, а у Эйдена еще все впереди. Он обязательно найдет кого-то другого. Кого-то, кто не будет ранить его. И они будут счастливы. По-настоящему счастливы. А я... Я останусь в особняке, где мне и место.

Сквозь тихие всхлипы прокрадывается та самая мелодия. Она заставляет меня вмиг вернуться к телефону и замереть перед знакомыми буквами.

А он не сдается.

Сглатываю комок, застрявший в горле, и борюсь с соблазном ответить на звонок. Хочу в последний раз услышать его голос, но понимаю, как несправедливо это будет по отношению к Эйдену. Я должна отпустить его, иначе принесу лишь еще больше боли.

Но в противовес собственным мыслям, я все-таки провожу по экрану и принимаю звонок.

― Алло, ― слышится встревоженный голос с того конца. ― Доминик, это ты? Ты слышишь меня?

Произнести хоть звук оказывается трудно. За двухнедельное молчание мои голосовые связки заржавели словно шестеренки в старых часах. Поэтому голос звучит хрипло и тихо:

― Да, ― все, что я могу произнести, не впав вновь в истерику.

― Слава богу, ты наконец ответила, ― голос Эйдена заставляет кошек в груди начать работать когтями. ― Я так за тебя волновался. Ты в порядке?

― Да.

― Почему... Почему ты не отвечала на мои звонки?

Сглатываю слезы и закрываю глаза. Его голос... Я так давно его не слышала. На секунду мне кажется, что я сплю, и мне чертовски не хочется, чтобы это сновидение заканчивалось. Не хочу, чтобы он оставлял меня одну.

― Ди, ты меня слышишь?

― Да, ― продолжаю выдавливать из себя.

― Пожалуйста, скажи что-то большее. Я... Я так долго пытался достучаться до тебя.

― Прости.

Прикусываю губу, чтобы не дать эмоциям взять над собой верх. Пока не время.

― Прости, я... я не могла ответить.

― Ничего, ― слышу, как он тяжело вздыхает, и сильнее сжимаю телефон в руке. ― Главное, что ты в порядке. Ты дома?

― Да.

― Хорошо, тогда я сейчас приду.

― Да.

Словно заведенная отвечаю я, и только потом понимаю, что именно сказал Эйден.

Что он сделает?

― Стой! ― почти вскрикиваю и сразу же зажимаю рот рукой, молясь, чтобы никто из прислуги не проходил мимо комнаты в этот момент. ― Что ты имеешь ввиду?

― Я стою у твоего забора, ангелочек, ― слышу ухмылку в его тоне, и меня на секунду охватывает прежнее тепло. ― И не собираюсь уходить от сюда, пока не буду убежден, что ты в порядке. Поэтому...

Мозг начинает сбивчиво обрабатывать информацию. Неужели он и правда собирается заявиться сюда? Даже если Виктора нет дома, это все еще не лучшая идея. Горничные поспешат сообщить все брату, и если я и справлюсь с новыми синяками, то, как злость Вика проявиться в сторону Эйдена, мне страшно даже представить.

Нет, ему определенно нельзя здесь появляться.

― Не приходи, пожалуйста. Так нельзя...

― Если ты не хочешь меня видеть, то скажи это прямо сейчас.

Он звучит строго, но я уверена, что внутри него сейчас такая же буря чувств, что и внутри меня.

Ты должна сказать.

Знаю. Я должна сказать ему, чтобы он больше никогда не приближался, сказать, что между нами все кончено, что все, что было до этого было ошибкой. Должна, если хочу спасти его от своей семьи. Но именно сейчас во мне просыпается эгоизм, который не дает языку повернуться в необходимую сторону.

Не могу. Я не могу так просто отпустить его.

― Но.... Если это не так, то дай мне увидеть тебя, ― неуверенно продолжает он. ― Ты не представляешь, как мне это нужно, ангелочек. Я соскучился.

Внутри все взрывается от этих слов.

Я тоже скучала. Мне так хочется сказать ему об этом. Но это неправильно. Я не должна. Это сделает все только сложнее.

― Ангелочек, я больше не могу ждать. Я захожу.

― Нет! ― вновь повышаю голос, хоть и знаю, как это может быть опасно.

Глаза начинают хаотично бегать по комнате в поисках помощи. Но ни цветастые бутылочки на полках, ни аккуратно сложенные полотенца на это не способны.

Он не уйдет, пока не увидит тебя, а ты не можешь его впустить. И что же ты будешь делать?

Я не знаю. В голове настоящая каша. Я должна сказать хоть что-то, но в горле застревает ком.

Отпусти его.

Не могу. Я не могу этого сделать.

По щекам стекает несколько соленых капель. Они стремительно ползут к подбородку, пока в ушах в бешенном темпе гремит мой пульс.

― Если ты не впустишь меня сегодня, то я приду завтра. И послезавтра. Буду ходить сюда, пока наконец не увижу тебя, ― я зажмуриваюсь, слушая его голос, полный боли и разочарования. ― Ангелочек, я не сдамся так просто. Не знаю, что случилось, но я бывал во тьме, и больше она меня не пугает. Так что, пожалуйста, дай мне шанс быть рядом.

Какой настойчивый.

Я обещала себе больше не совершать глупых ошибок. Обещала больше не бросаться в омут с головой. Но если он не хочет так просто отпускать меня, то я должна заставить его. Эйден должен отказаться от идеи быть со мной. Он должен возненавидеть меня. А значит мне придется все рассказать.

― Не заходи, ― шепчу я. ― Я сейчас выйду. Жди меня за забором.

― Хорошо, ― в его тоне появляется радостная нотка, но он наверняка понимает, что все не так просто. ― Я жду тебя.

Мне сложно положить трубку, поэтому еще с минуту я продолжаю слушать его дыхание. Прикрыв глаза, стараюсь не думать о том, что мне придется сделать. Но как бы мне не хотелось, избежать своей участи на удастся.

― Хорошо, ― наконец произношу. ― Я буду через десять минут.

Больше не давая себе тянуть время, сбрасываю звонок. Кажется, что все это время я почти не дышала. Легкие горят, а лицо мокрое от слез. Поднимаюсь на ноги, но едва не падаю на пол из-за недостатка сил. Впервые за две недели внимательно оглядываю свое отражение и ужасаюсь. Серая кожа, впалые щеки, яркие синяки и безжизненные глаза. Такое не исправила бы даже Сара.

Надо что-то с этим сделать, иначе Эйден будет смотреть на меня словно на побитое животное, и тогда из горла не вылезет ни слова.