Обреченные

Доминик

Как бы мне ни хотелось остаться с Эйденом на всю ночь, уже в одиннадцать я сажусь в такси, которое везет меня в сторону поместья Грант. Опухшие от поцелуев губы разливаются в глупой улыбке, от которой болят щеки, но перестать у меня никак не получается. Воспоминания о случившемся, казалось бы, мгновение назад не покидают мысли, подкидывая одну приятную картину за другой. На щеках пылает румянец, а за окном пролетают улицы Сайнтленда.

Эйден настойчиво предлагал подвезти меня домой самостоятельно, но я отказалась, ссылаясь на то, что ему стоит вернуться в клуб и посмотреть, как там Нора. В конце концов, когда мы уезжали, она уже была прилично пьяная, поэтому я волновалась за девушку. Лишний друг рядом ей не помешает, а вот мне наоборот станет только сложнее попрощаться с парнем, чьи карие глаза теперь навсегда отпечатаны в моей голове.

Поскольку времени возвращаться в клуб у меня нет, приходится ехать домой в том самом платье, которое теперь было связано с одним из самых приятных воспоминаний в моей жизни. Но теперь ему грозила судьба оказаться в мусорном баке, куда однажды попал и воздушный шар в форме ангела. Но это не так уж и страшно. Обидно, но куда важнее, чтобы никто не увидел меня в подобном наряде. А чем ближе стрелка часов подходила к двенадцати, тем больше становилась вероятность моей кареты превратиться в тыкву.

Однако волнения меркнут на фоне все еще играющей в моих венах эйфории, так что из машины я выбираюсь окрыленная и, попрощавшись с водителем, иду в сторону особняка.

Во мне нет ни капли сомнений, что и в этот раз план Сары сработал на ура. Я уверена, что смогу спокойно пробраться в свою спальню, а моя вылазка так и останется незамеченной. Внутри играет глупая вера в чудеса, и я, как последняя дура, не отказываю себе в этом ни на йоту.

Аккуратно повернув ручку двери, тихо прохожу внутрь и оказываюсь в наполненном темнотой ночи холле. Ликование приходит почти сразу. До победы осталось совсем чуть-чуть, и я спешу добраться до финиша.

Но стоит сделать шаг в направлении нужного коридора, и меня настигает свет люстры, вспыхнувшей под потолком. Я замираю, словно преступник пойманный с поличным. Мне остается лишь молиться, чтобы это, как и в прошлый раз, была Сара.

Но мои молитвы никто не слышит.

― И где же была моя непослушная сестренка?

С каждым его тяжелым шагом, что эхом бьет по моим ушам, я ощущаю, как внутри все наполняется страхом. Словно я стакан, жидкость в котором вот-вот дойдет до краев.

Чувствую себя невероятно глупой. Неоправданная самоуверенность сыграла со мной злую шутку, и вот мою ногу дырявят те же грабли. Проклинаю себя и собственные решения. Но сейчас это никак не поможет. Мне хочется провалится сквозь землю, ведь даже там будет лучше, чем здесь.

Шаги Виктора перестают отскакивать от стен и останавливаются, заставляя мое сердце поступить точно так же.

― Повернись, ― произносит он пугающе спокойно.

Тело меня не слушается. Оно отказывается повиноваться, будто, если я не увижу Виктора собственными глазами, то смогу доказать себе, что тот на самом деле не реален. Что все это просто очередной ночной кошмар. Что я в безопасности.

Ох если бы...

― Я сказал повернись, Доминик, ― рявкает он, и из моего рта выскакивает судорожный вздох.

На этот раз я заставляю себя послушаться и делаю, как он сказал. Но глаз так и не поднимаю. Мне так страшно, что тело начинает бить дрожью. Не хочу даже думать о том, что будет дальше.

― Ты все еще не ответила на мой вопрос.

Голос Виктора звучит спокойно, но холод сквозящий в его тоне, пробирает до костей.

― Я... я...

У меня не находится подходящего ответа. Ведь нет таких слов, что смогли бы спасти меня.

― Подними глаза, ― командует он.

Мне приходится сделать это, хотя все нутро сопротивляется. Справляясь с собственной дрожью, наконец смотрю на брата. Он остановился в другом конце холла, но даже приличное расстояние между нами не способно придать мне уверенности.

Глаза неуверенно проходятся по его костюму, волосам и, не задерживаясь на залитом яростью лице, касаются рук. И, когда я вижу то, что он в них держит, мне едва удается сдержать в мгновение подоспевшие слезы.

Только не это.

― Нашел в твоей спальне.

Виктор вертит в руках тот самый снежный шар, что мне подарил Эйден. От каждого его неуклюжего движения, заставляющего белые хлопья парить вокруг милого ангелочка, у меня замирает сердце.

― Не помню у тебя такой вещицы. Впрочем, не помню и того, как разрешил тебе действовать, как вздумается.

Комнату пронзает звук разбивающегося стекла. Он больно бьет по ушам, но еще сильнее отзывается в груди, где вместе с шаром на сотни осколков разбивается мое сердце.

― Но не волнуйся, теперь я тобой займусь.

Он направляется в мою сторону, и в тот же момент внутри просыпается чувство, о котором я успела позабыть. Но не оно обо мне. Отчаяние заполняет каждую частичку тела и овладевает мной полностью, когда Виктор останавливается рядом.

― Сара была слишком добра к тебе. А я ей такого не позволял, ― его рука касается моей щеки, болезненно обжигая кожу воспоминаниями. ― Но больше ее нет. Не осталось больше никого, кто осмелиться тебе помочь.

Не могу поверить в услышанное. Ко всем властвующим надо мной эмоциям присоединяется чувство стыда. Это все из-за меня. Это я виновата в том, что Сара потеряла работу. Это все я и моя глупость.

Она, в отличие от тебя, хотя бы в безопасности.

Изо рта вырывается еще один всхлип.

― Да и с ублюдком Ламбертом ты больше не встретишься, ― пока я старательно сдерживаю слезы, он наклоняется к моему уху и добавляет шепотом: ― Два убогих нашли друг друга. Но стать единым пазлом не выйдет, ― саркастичный смешок, выбивающий из легких воздух. ― Не после того, что ты заставила его пережить.

Эти слова бьют по мне больше всего. Волосы на затылке становятся дыбом. Я с непониманием смотрю на хищно улыбающегося Виктора.

― О чем ты?

Он делает шаг назад и с удовольствием впитывает каждую каплю исходящей от меня боли.

― Еще не поняла? ― хмыкает он. ― Боже, а ты еще тупее, чем мне казалось. Ты правда думаешь, что, живя в доме, где каждый человек ― мои глаза и уши, я не узнаю, что ты куда-то уходишь? Думаешь, мне не станет известно, что ты убегаешь на встречи с этим ублюдком? За кого ты принимаешь меня, Доминик?

За дьявола. За того, кто виновен во всей боли в моей жизни. За того, кто разрушает меня до фундамента.

Глотаю эти слова, боясь безумия, пламенем играющего в его глазах.

― Я знал обо всем с самого начала. О твоих переписках, прогулках, мыслях. О каждом твоем шаге и каждом слове, что вылетало из твоего маленького рта, ― от злости его кожа краснеет, а вена на шее набухает. Он напоминает мне одержимого безумца, и в этом определенно нет ничего хорошего. ― Поэтому я сделал все, чтобы напомнить тебе о твоем месте. Как думаешь, Ламберт простит то, что ты устроила?

― Что... Что ты сделал?

― Это не я, ― заливаясь в безумной улыбке отвечает Виктор. ― Это ты. Ты виновата, что плита в том ущербном месте взорвалась.

Его слова подобно тяжелому молотку бьют меня по голове, заставляя осесть. Колени опускаются на холодный пол, а слезы больше не могут терпеть и вырываются наружу. Я складываю руки в молитву и подношу их губам. Нет. Это не может быть правдой. Нет. Пожалуйста, только не это.

― Та женщина могла умереть, ― тем временем продолжает нагнетать Виктор, ― и это была бы только твоя вина. Я столько раз говорил тебе, что ты должна быть послушной. Столько раз повторял, чтобы ты не вынуждала меня наказывать себя. Но ты продолжаешь делать то, что нельзя. Делаешь нам всем больно, ― он опускается на корточки передо мной и стирает одну из соленых капель. ― Из-за тебя страдают люди, Доминик. Ты приносишь им столько боли. Ну почему ты не можешь быть послушной?

― Нет, нет... ― заливаясь в слезах, все повторяю я.

Пальцы Виктора сжимают мои запястья, уводя их ото рта.

― Теперь я должен наказать тебя. Ты же знаешь, я не могу поступить иначе.

Пока он поднимает меня на ноги, я не произношу ни звука. Пока он стягивает с меня пальто и недовольно оглядывает платье, я все еще молчу. И даже когда он ведет меня в соседствующую с холлом гостиную, я могу думать только о Рут, ее ожогах, слезах Николь и разрушенной кофейне.

Неужели это все и правда моя вина?

Но Вик не дает мне достаточно времени, чтобы смириться с собственным бременем. Первый же удар приводит меня в себя. Звонкий шлепок пронзает воздух, пока на моей щеке расплывается красное пятно в форме его ладони.

― Не отвлекайся, Доминик. Ты должна выучить этот урок, ― я послушно киваю, пока в ушах продолжает звенеть. ― Что на тебе за тряпки? Почему ты постоянно стремишься нарядиться в шлюху?

Рывком он отрывает один из полупрозрачных рукавов и отбрасывает его в сторону. Поступает так же, как с топом Хоуп. Лишает меня всего. Сжигает хорошие воспоминания, оставляя на их месте лишь пепел.

От силы, с которой Виктор тянет ткань, у меня едва получается устоять на ногах. Чувствую невероятную слабость, которая камнем тянет меня вниз.

― Почему ты постоянно позоришь нашу семью?

В этот раз он толкает меня, и я лечу на пол, больно приземляясь на колени.

― Почему ты такая неблагодарная, Доминик? ― Вик хватает меня за волосы, заставляя подняться, но ноги больше не способны удержать вес всего тела. Тогда он толкает меня обратно и бьет ногой по бедру. Боль импульсами проходится по телу, и чтобы не закричать, я прикусываю губу. ― Ты никогда не ценила то, что у тебя есть. Подговорила горничную, чтобы та прикрывала твое непослушание. Почему ты так ужасно поступаешь со своей семьей?

Его рука находит одну из статуэток, украшающих гостиную, и швыряет в мою сторону. Острой деталью она впивается в мою икру, и в этот раз сдержаться не удается. Я вскрикиваю. Тянусь к тому месту, чтобы убедиться, что все не так плохо, что крови нет. Ее и правда нет, но завтра там определенно появится жуткий синяк.

От осознания, что я вернулась к тому, чего так мечтала больше никогда не почувствовать, мне хочется свернуться клубочком и заплакать.

Ничтожная.

Слабая.

Лучше бы ты умерла.

Мысли бьют меня не слабее брата. Пытаюсь сбежать хотя бы от них, сильнее прикусывая губу. Но даже чувствуя во рту металлический привкус, я продолжаю бороться с внутренним голосом.

Тем временем, сопровождая ударами, Виктор все продолжает вываливать на меня свои бесконечные вопросы. Каждый из них словно пуля в магазине, и когда очередной вылетает изо рта брата, он попадает прямо в грудь, оставляя на сердце новую засечку. Сколько их уже там? Сто? Тысяча? Сколько раз он разбивал меня на части? А сколько еще я смогу выдержать?

В этот момент я забываю обо всем хорошем, что случилось со мной за последний месяц. Этого всего не существует под весом его бесконечных «почему». Моего счастливого будущего не существует под весом его тяжелых ударов. Оно давно превратилось в пепел. Сгорело в огне его безумия. А я дура продолжала верить, что смогу спастись. Мне никогда не покинуть этой клетки. Никогда не освободиться. И единственно, что мне остается: вторить ему в ответ.

― Почему?

Мой голос тихий, прерываемый рыданиями. Бывал ли он другим при Викторе? Был ли в нашей жизни момент, когда мы говорили на равных? Когда в меня не летели его кулаки, а кожу не устилали бесконечные полотна синяков и ссадин. Были ли мы когда-то нормальной семьей?

― Почему?

Удивленный тем, что я подала голос, Виктор замирает. По его лбу стекает струйка пота ― доказательство того, с какой самоотдачей он подходит к наказанию.

― Почему? ― истерично воплю я, смотря на брата глазами, что застилают слезы. ― Почему ты так меня ненавидишь?

Руки, на которые я опираюсь, начинают подгибаться. Легкие горят. С лица стекают бесконечные капли, а все тело пульсирует болью. Но я делаю это. Озвучиваю вопрос, который не решалась задать всю свою жизнь.

Боялась, услышать причину, но никогда не избегала наказаний.

Глупая, глупая Доминик.

На секунду мне кажется, что Виктор успокоился. Не хочется признаваться, но даже в этот момент меня не покидает надежда, что все наши проблемы решаемы. Что это я виновата в том, что никогда не спрашивала, почему. А теперь, когда он расскажет, мы сможем все исправить. Станем той самой семьей, о которой я так мечтала.

Ужасно глупая Доминик.

Моя детская привычка верить в сказки.

Вместе того, чтобы, как я думала, успокоиться, Виктор просто берет время на передышку. Готовится к новому раунду.

Хмыкнув и стерев со лба капельки пота, он подходит ближе и хватает меня за горло. Его ледяные пальцы сжимаются на моей шее, перекрывая доступ к кислороду. Пытаюсь сделать очередной вздох, но у меня не получается. Меня охватывает паника. Я поднимаю полные мольбы глаза к брату, чей облик сливается со светом горящей за его спиной лампы.

Неужели это конец?

Я уже готова попрощаться с жизнью, когда Виктор вдруг тянет меня вверх, заставляя подняться на ноги. Мне дается это с трудом, но я все же встаю, и в этот же момент брат прибивает меня к стенке, выбивая последний воздух из легких.

Хрип смешивается с кашлем, и я пытаюсь отодрать руки Вика от своей шеи. Мне нужно сделать глоток воздуха. Совсем маленький, крошечный. Иначе я умру.

― Пожалуйста...

Получается едва разборчиво, но он все-таки ослабляет хватку.

― Правда не понимаешь? Ты такая глупая, сестренка. ― Он убирает прилипшую к моему лбу прядь и криво улыбается. ― Потому что ты разрушила мою жизнь.

Я только и успеваю выпучить глаза прежде чем, его кулак с размаху прилетает мне в живот и заставляет свернуться от боли. Но Виктор быстро возвращает меня в прежнюю позицию, вновь сжимая пальцами мою шею.

― Ты разрушила все, что у меня было, ― он почти орет мне в ухо. ― Ты лишила нас семьи. Ты самое ужасное, что было в моей жизни. Ты и только ты виновата во всем.

― Я... я не понимаю, ― всхлипываю, за что получаю очередной удар в бок.

― Потому что ты самое тупое существо, которое могло появиться в этом мире. Доминик, ты ничтожество, ― теперь его голос больше похож на шипение, и пока он продолжает оскорблять меня, я не могу перестать заливаться слезами. ― Если бы не ты, то все было бы хорошо. Если бы только тебя не было...

― Что тогда?

Не могу больше терпеть. Хочу знать причину моих страданий. В чем же я так провинилась?

― Тогда она была бы жива, ― наконец отчеканивает он.

Возможно, из-за нехватки кислорода, но в голове нет ни одной идеи, о ком может идти речь. Понимаю, что вероятнее всего мне не стоит этого делать, но я все же спрашиваю:

― О ком ты? Кто был бы жив?

В нем пробуждается ярость, а в глазах вспыхивает пламя.

Мне страшно, но я все равно надеюсь, что он ответит.

И, к сожалению, Виктор делает это:

― Мама.

Произносит он и бьет меня головой об стену.

Перед глазами начинают плясать звезды. Виктор наконец отпускает меня, и я вновь оказываюсь на полу. Из горла выплескиваются рыдания, которые никак не получается остановить.

Мысли в голове путаются, отказываясь собраться в цельную картинку. Но я пытаюсь. Пытаюсь понять все, что сказал мне Виктор. Понять, в чем моя вина. И догадка сама находит меня.

Ты не помнишь ее не просто так. Ты никогда не видела ее не просто так.

Это ты убила ее.

― Она... она что умерла, когда...

У меня не получается закончить фразу, но мы оба понимаем, что я хотела сказать. Вот он мой ответ.

Моя мать умерла, когда рожала меня. И в этом виновата я. Я виновата в том, что наша семья разрушена. Я и только я. Все это время главной проблемой была я.

Прикрываю рот рукой, будто это поможет засунуть эти слова куда подальше. Будто это поможет превратить их в вымысел. Но от них не сбежать. Не теперь, когда я знаю правду.

Мне так плохо. Так больно. Я так хочу, чтобы все это наконец закончилось. Хочу проснуться завтра и думать, что все это был лишь плохой сон.

Но, подняв взгляд на Виктора, понимаю, что это еще не конец.

Пока я едва дышу, он осматривается по сторонам. Его хищный взгляд будто ищет, чем меня можно добить, и тогда ему на глаза попадается большой платяной шкаф у дальней стены.

Я готова закричать. Готова молить. Только бы он не сделал это. Только бы он не сделал это снова.

Но дьявол не будет дьяволом, если не воплотит твои самые большие страхи в жизнь.

― Раз уж мы начали вспоминать прошлое, то может напомнить тебе кое-что еще?

Его взгляд в этот момент навечно застрянет в моих кошмарах. Столько паники, страха и отчаяния сколько у меня вызвал он, я не чувствовала еще никогда.

Молясь всем богам о прощении, я начинаю отползать к стене. Как будто это может меня спасти. Как будто у меня получится сбежать. Но это лишь очередная выдуманная мной сказка.

Виктор быстро достигает меня и хватает за руку. Я сопротивляюсь. Пытаюсь отбиться. Наверное, это происходит впервые, но я правда пытаюсь избежать того, что меня ждет.

― Пожалуйста, пожалуйста, нет, ― кричу я, пока он невозмутимо тянет меня в другой конец комнаты.

Моих сил недостаточно, чтобы противостоять ему. Их никогда не было достаточно. Но я пытаюсь, я правда пытаюсь. Цепляюсь за ковер, за стол и даже за ножку дивана, попутно безбожно царапая кожу на руках и ногах. Но Виктор, будто вовсе не замечая этого, тянет меня за собой.

И вот мы оказываемся у той самой стены. У того самого шкафа, внутри которого все это время были заперты мои детские страхи. За этими дверьми меня ждут монстры из моих кошмаров, и брат спешит отдать меня им на съедение.

Виктор открывает двери и оттуда на нас смотрит непроглядная тьма.

― Пожалуйста, я правда буду послушной. Пожалуйста, не делай этого.

Но он не слышит моих криков. Виктор все также безразлично притягивает меня ближе и делает первую попытку запихнуть меня внутрь шкафа. Он заламывает мне руки, скручивает их за спиной и с легкостью отбивается от моих нелепых попыток задеть его ногами. Он слишком сильный.

Или ты слишком слаба.

Это уже не имеет значение. Ни тогда, когда у него все получилось. Запихнув меня внутрь пустующего шкафа, Виктор спешит закрыть дверцы и провернуть ключ в замке с той стороны.

Я погружаюсь во тьму. Тут тесно и сыро. У меня не получается разглядеть даже собственного носа, но самое ужасное не это.

Внутри начинают просыпаться воспоминания. А вместе с ним дыхание становиться чаще. Пульс бешено стучит в ушах. Начинает казаться, что мне не хватает воздуха, от чего я пытаюсь глотать его еще активнее.

― Виктор, пожалуйста, ― навзрыд кричу я, зажмуривая глаза, надеясь, что это избавит меня от ужасного чувства одиночества.

Ненавижу темноту.

― Пожалуйста, выпусти меня. Мне страшно... Виктор, пожалуйста.

Слезы ручьями стекают по лицу, а сердце в груди стучит словно бешенное.

Я должна выбраться. Мне нельзя здесь оставаться.

Пространство внутри настолько мало, что давит на меня со всех сторон. Я могла бы попробовать выбить дверцы ногами, но тут негде развернуться и мне остается лишь колотить по дереву кулаками.

Но это ни к чему не приводит, и я начинаю задыхаться еще сильнее.

― Я не хочу здесь быть.... Пожалуйста...

От слез у меня начинается икота, из-за которой я чуть не давлюсь воздухом.

― Почему ты опять оставил меня здесь? Почему ты снова сделал это со мной...

Запирать меня в шкафу было излюбленным издевательством Виктора, когда мы были младше. Однажды он запер меня на целые сутки и не разрешал никому из прислуги меня выпускать. Я провела внутри больше двадцати часов. Без еды, воды и туалета. Когда меня наконец выпустили я была едва в сознании из-за того, что и так не доедала, но даже тогда я горела от стыда, когда понимала, что они могут учуять тот самый запах.

Тогда мы были лишь детьми, но сейчас...

А вдруг он оставит тебя здесь навсегда?

От этой мысли во мне вспыхивает новая волна истерики, и я начинаю еще сильнее барабанить кулаками по дверцам.

― Выпусти! Выпусти меня!

Виски начинают покалывать, напоминаю о том ударе о стену, а голова раскалывается от непрекращающегося плача. Кажется, у меня уже не осталось слез, но те все равно продолжают стекать вниз к подбородку.

― Кто-нибудь, пожалуйста!

Но никто не слышит меня. Отчаяние берет вверх, затуманивает разум, и я начинаю скрести дерево ногтями. Они быстро ломаются. Под некоторые забивается краска, а другие и вовсе отрываются кусками, оголяя мясо. Чувствую, как пекут и кровоточат пальцы, но не обращаю на это внимания. Мне надо выбраться. Я не могу, не могу и дальше здесь находится.

― Пожалуйста, ― обреченно стону, оставляя очередную кровавую полосу на двери.

Я теряю надежду. Подвожу пылающие пальцы ко рту, будто если слегка подуть на них, то это поможет. Ведь так делают матери, когда их дети случайно разбивают коленки или ранят палец? Хотя откуда мне знать. Моя мать мертва. И все это из-за меня.

Как только я не поняла это раньше, ведь все факты были как на ладони.

Ты просто тупая.

Трясу головой изгоняя эти мысли из своей головы. Это слова Виктора, и я не хочу, чтобы они застревали внутри. Неужели он и правда настолько меня ненавидит. Настолько винит во всем, что готов играть с моей жизнью.

Для него ты никто.

Очередная успешная попытка разума ранить мою душу. Я сжимаю ткань платья в районе груди. Там, где-то под ребрами, у меня жутко болит сердце. Оно колет и сжимается. И я начинаю думать о том, как было бы неплохо, если бы оно прямо сейчас выпрыгнуло из груди. Освободило меня от страданий. Но оно остается на месте, давая мне возможность испытать все оттенки боли.

Голова отчаянно падает вниз, ударяясь лбом о дверцы шкафа. Один удар. Второй. Я пытаюсь выбить из себя все мысли. Чувствую, как начинает гореть кожа в том месте, но не останавливаюсь.

Теперь я один сплошной комок боли. Одинокий и несчастный. Видимо, даже мой ангел-хранитель не считает меня достойной, раз не приходит на помощь.

Ангел...

Из горла вырывается жуткий стон.

Я уже не верю, что смогу выбраться от сюда. Просто мечтаю поскорее потерять сознание от обезвоживания или обессиленно уснуть. Но именно в этот момент, слышу, как в замке шкафа проворачивается ключ.

Напрягаюсь, встревоженно подняв голову. Неужели Виктор передумал. Может он послал кого-то выпустить меня?

Но реальность поражает куда больше, чем выдуманное благородство брата.

Когда дверцы со скрипом раскрываются, мне требуется несколько секунд, чтобы сфокусировать зрение. А потом еще несколько, чтобы заставить себя поверить в увиденное.

С той стороны злосчастного шкафа на меня сверху вниз смотрит отец. Выражение его лица, как всегда, непроницаемо, а глаза разят безразличием. Но это он спасает меня из этой тюрьмы.

Неужели...

Но не успевает мысль обрести очертания, как отец, так ничего и не сказав, разворачивается и делает шаг в сторону выхода из гостиной.

Меня заполняет разочарование. И если обычно я бы стерпела, то сейчас чувствую себя такой вымотанной и злой. Все эти эмоции требуют, чтобы их выпустили наружу.

И у меня нет сил, чтобы противиться этому.

Рывком выбравшись из шкафа, не обращаю внимания ни на кровь, что каплями стекает с рук, оставляя алые пятна на ковре, ни на ноги, исцарапанные и усыпанные пока не успевшими налиться краской синяками. Делаю шаг вслед за отцом и хватаю его за руку.

Он останавливается, но так и не поворачивает головы.

― Ты тоже ненавидишь меня? ― тихо начинаю я. ― Тоже винишь в ее смерти?

Чтобы произнести это, мне приходится сделать усилие над собой. Но отец никак не реагирует. И тогда я теряю последнюю каплю терпения.

Злость разрывает меня изнутри.

― Да что с вами не так? Почему вы так поступаете со мной? Неужели вы правда ненавидите меня за то, на что я никак не могла повлиять. Я была лишь ребенком. Вашим ребенком! Думаете, будь у меня выбор я бы не обменяла свою жизнь на ее?

Но боль внутри куда сильнее злости.

― Я бы отдала все на свете, только бы мама была рядом. Но я не могу, ― глотая слезы, я то почти шепчу, то перехожу на крик. ― Не могу... Папочка, пожалуйста, прости меня, ― обнимаю его руку, оставляя два мокрых пятна на рукаве. ― Ты мне так нужен... Я больше не могу. Мне так больно. Почему ты не видишь этого? Почему никогда не приходишь на мои крики? Он бьет меня. Он мучает меня, но ты никогда не приходишь... Пожалуйста... Пожалуйста, останови его. Я больше так не могу... Я старалась, правда старалась терпеть, но больше не могу. Мне так больно... Пожалуйста, спаси меня, папочка...

Но он все так же не реагирует. Его равнодушие перемалывает остатки моего сердца в порошок. Не думала, что после всего, что со мной сегодня сделали, мне может быть больнее. Но отец доказывает обратное.

Дрожа от сдерживаемых всхлипов, я отпускаю его руку. Во мне уже нет надежды, что он повернется, обнимет и утешит. Во мне уже нет надежды ни на что.

Так не сказав ни слова, он выходит из гостиной. Стоит ему переступить через порог, и я падаю на пол, прижимаю голову к коленям и плачу. Плачу так долго, что в конце чувствую себя едва живой, но я выдавливаю из себя все. Каждую слезинку, каждый всхлип и немой крик.

Я оплакиваю себя и свою судьбу, ведь я и правда обречена.