Улыбка из глины

Утро встретило Хиросиму тревожной просьбой, больше похожей на приказ. Мама чувствовала себя намного лучше, но в полумраке бледное лицо всё равно выглядело очень болезненно, будто скукожившийся и иссохший фрукт. Она хотела, чтобы дочь сходила вместе с ней в поликлинику. Последние два года самостоятельно ходить куда-либо, а особенно в медицинские учреждения, женщина отказывалась. Стоило только указать на то, как это по-детски выглядит, она кидалась в истерику и кричала, что с радостью посмотрела бы на других, если бы они были в таком же безнадежном положении как она.

- Вставай, Хиросима. Мне и так тошно.

- А как же школа? Мне уроки пропустить? - Сонно проворчала девушка и полностью нырнула под одеяло, как черепаха в панцирь. Смотреть на маму после вчерашнего было тяжело.

К тому же никуда идти Хиро не собиралась. На часах было шесть часов. За окном ещё лежала тьма и гулял ледяной ветер. Представив, как холод пробирается через куртку, она даже задрожала. Кто не под прицелом согласится выбраться из тёплой постели.

- Школа? - Прошипела мама. - Мне звонили из твоей школы. Напомни, сколько уроков ты уже прогуляла?

Хиросима крепче сжала одеяло, словно испугавшись, что оно ускользнёт.

- Ла-адно, я пойду с тобой. - Страдальчески протянула она, сдаваясь и надеясь, что мама закроет поднятую тему.

Однако, та и не собиралась останавливаться на школе. Женщине уже давно было не до проблем своих нерадивых детишек, только если те не напрямую касались её саму.

Когда она молчаливо вышла из комнаты, Хиросима на миг даже почувствовала обиду. Она конечно не обрадовалась бы едким упрёкам с утра, но мама могла хотя бы притвориться, что ей не плевать.

Всю дорогу до поликлиники девушка прокручивала в голове последнюю мысль и чем дольше об этом думала, тем сильнее ощущала свою ущербность. От этих мыслей даже лодыжка начинала ныть сильнее. Окаменевшее лицо выражало равнодушие, но внутри расползалась густая тоска. Она окутывала внутренности, как липкая жижа. Пожирала даже саму пустоту. Хиросиме хотелось что-то вырвать из себя и раздавить, как мерзких, трупных опарышей, а лучше вообще сжечь. Несколько лет назад она наткнулась на мертвого кота. Он лежал плашмя на груде мусора. Даже вонь гниения не была настолько ужасна, как его разорванный живот, кишащий червями. Их было так много, что в глазах рябило. Копашившиеся паразиты вызвали до того гадкое чувство, что Хиро накрыла кота своей школьной тетрадью по математике и подожгла её. Спустя минуту пламя охватило и шерсть, а ещё через какое-то время и мусор под трупиком. В тот же миг девочка убежала оттуда, но черный, вонючий дым преследовал её почти до самого дома. Только раздевшись, она поняла, что сама одежда пропахла им. Может внутри неё сейчас тоже что-то копошится и ждёт своего часа. Хиросима была жива, но чувствовала, что гниёт.

- Врач же не скажет ничего плохого? - Обеспокоенно спросила мать, когда в нужный кабинет вошёл человек, за которым она занимала очередь. Глаза на белом лице выделялись, будто посеревшие камушки.

- Нет. - Солгала Хиро, зная что если собственное тело начинает пожирать жизнь то, этот процесс не остановить.

Лгала она не первый раз, поэтому и на этот раз ложь далась легко, почти естественно. Самое странное было в последовавшем молчании то, что и мама осознала это. Она знала правду, но не хотела слышать её от кого-то другого.

Когда женщину позвали, она мрачно уставилась на дочь, будто хотела что-то сказать, но потом поджала губы и вошла в дверь. Почти каждый месяц двери менялись, но их суть нет. Мать и дочь ходили по поликлиникам уже который год, но не видели никаких положительных результатов. Все они были одинаковыми. Везде списки. Списки. Списки бесполезных лекарств, от которых становилось всё хуже и хуже. Было такое чувство, что врачи не пытаются лечить, а наоборот пытаются убить. В каждом новом месте маме назначили новое лечение, а когда она заговаривала о том, что прошлый врач назначал совсем другое, злились и восклицали, что единственное верное лечение могут назначить лишь здесь. Спустя какое-то время женщина возвращалась и говорила, что ей ничего не помогло. В ответ врачи пожимали плечами и сообщали, что могут тогда придумать что-то другое, будто перед ними была подопытная мышь. Поступали бы они так же, если семья Хиросимы утопала бы в деньгах? Вряд ли. По-началу эти же врачи кичатся клятвой Гиппократа, а спустя годы клятва теряет ценность в силу денег, превращая их в паразитов.

Хиросима уже давно перестала верить во врачевательскую добродетель. Даже если бы ей сказали, что среди врачей есть и добропорядочные, она уже не поверила бы. Потому когда на одном из экранов, свисающих над потолком, возникли счастливые лица, благодарящие типов в белых халатах, девушка фыркнула.

В кармане куртки завибрировал телефон, заставив её устало откинуться на жёсткую спинку больничной скамьи. Кто бы это не был, отвечать не хотелось. Но не прошло и минуты, как он завибрировал снова. Затем ещё и ещё, так что Хиросиме пришлось сдаться и заглянуть в него.

Прежде чем увидеть виновника, отнявшего короткий покой, она узрела, плывущие в радужном ореоле сообщения клиентов. А уже под этой горой высветилось имя Дениса. Последнюю неделю он повадился писать ей почти каждый час. Единственная причина, по которой Хиро не стала его блокировать, крылась в Косте. С того знаменательного спасения он очень сблизился с Денисом. Так что теперь дома кроме восхваления Крошки, сероглазая слышала и о подвигах одноклассника. Все кто хотя бы чуть-чуть нравились брату превращались в супергероев. Конечно в скетчбуке с оливой на обложке, они немного отличались от привычных героев комиксов. У Дениса вместо рук были клавиши, а на голове нимб, со свисающими с него проводами. Лицо у Крошки напоминало лисью мордочку, а тонкое тело с корнями вместо ног уходило куда-то в городские бетонные плиты. Виктор был похож на статую в Рио-де-Жанейро. С мольбой в глазах и с раскинутыми руками, будто для объятий, он глядел вдаль. В скетчбуке не было лишь Хиросимы. Впрочем он никогда и не рисовал сестру, а когда она спрашивала почему, отвечал, что не знает как передать её красоту. На это девушка улыбалась и совсем не чувствуя обиды, говорила, что ему просто не хочется рисовать её.

Хиро не на что было обижаться. Она и не горела желанием стать объектом чужого творчества. Ей было достаточно того, чтобы брат был доволен.

Когда телефон очередной раз завибрировал, Хиросима тяжело вздохнула. Женщина, сидящая рядом странно на неё посмотрела, а когда сероглазая кинула на неё презрительный взгляд и вовсе переместилась.

«Придёшь в школу?» - Остроносев не оставлял попыток достучаться до одноклассницы, будто дятел он долбился в её голову.

«Ты опаздываешь?»

«Хочешь её прогулять?»

«Встретимся?»

Не ответив ни на один из вопросов, Хиросима выключила телефон.

***
Из кабинета врача мама вышла с лицом ничего не выражающим. Оно казалось застывшим, будто восковое. Глаза были пугающе пустыми. Тонкое тело понуро и медленно, словно призрачное, поплыло к дочери, всучив ей несколько листов, исписанных непонятными закорючками.

- Не потеряй. Нужно будет по пути домой в аптеку зайти...

- Здесь больше семи разных лекарств. Хочешь печень себе посадить? - Со злостью перебила Хиросима. По телу прошла волна злостного жара. Горло сжали тиски отвращения. Ни направления на сдачу анализов, ни направления на другие обследования. Ей, будто кость кинули. - Они ничем тебе не помогут!

Из запылавшей груди вырвались ругательства. Недолго думая, как сорвавшийся с цепи пёс, девушка кинулась к двери, за которой мать провела пол часа и хотела было открыть, но женщина успела ухватиться за её руку.

- С ума сошла? - Испуганно зашипела она.

- Это ты с ума сошла, раз позволяешь им так измываться над собой! - Люди, которыми кишел коридор, обратили на развернувшуюся сцену усталые глаза. Кто знает сколько раз и они сталкивались с медицинской коррупцией и халатностью. - Или у тебя хватает смелости только дома истерить?

- Перестань! На нас смотрят! - Озираясь по сторонам, отчаянно заумоляла мать, но Хиросима была слишком зла, чтобы остановиться.

Она и так долго терпела. Ей хотелось засунуть в глотки продажный врачей бумажки так глубоко, чтобы те задохнулись.

- Пусть смотрят! Сколько ты заплатила за приём на этот раз? - Ещё громче воскликнула сероглазая. Она хотела, чтобы её услышали все. Хотела, чтобы голос разносился по всему зданию, как сирена.

Женщина в халате доктора, скользящая по коридору зашикала на неё. Холёные щёки сузились, а из губ вырвалось высокомерное:

- Потише, девушка.

Хиросима в ответ ядовито ухмыльнулась, если бы была змеёй, то вцепилась ей в глотку.

- Потише? Я не б...

- Хиросима, хватит! - Мама сильно сжала плечи дочери и несмотря на слабость, чуть потрясла её, будто пыталась разбудить. - Пожалуйста, не позорь меня. Из-за тебя нас выгонят.

Тусклые глаза покрылись блестящей плёнкой. Губы задрожали, а на лбу пролегли реки морщинок.

- Ладно. Молчи дальше. - Выплюнула Хиросима, вырвавшись из крепкой хватки и мазнув по всем присутствующим презрительным взглядом, двинулась к выходу.

Почти исчезнув за поворотом, она резко развернулась. Сложив пальцы на обеих руках в неприличные жесты, с ненавистью крикнула:

- Идите в жопу! Вы все!

Хотя на миг ей стало жаль мать, извиняться не стала, так как была уверена в своей правоте. Эти врачи, которых та так рьяно стала защищать, приближали женщину к смерти. Главными виновниками окрепчавшей болезни были именно они, но почему-то она не кидалась на них грязными обвинениями. Предпочитала делать это дома. Срывала зло на своей семье, будто нож точила, который вонзался в собственную же грудь.

В аптеку Хиросима не зашла, вернула списки маме и осталась на улице под хлыстами ледяного ветра. За последние несколько лет аптеки стали для домочадцев подобием продуктовых магазинов. Они ходили за лекарствами куда чаще, чем за продуктами. Из-за растущих цен, отцу приходилось часто одалживать деньги, но их всё равно не хватало.

С каждым уходящим годом Хиросима всё сильнее убеждалась в том, что мир - это океан, где хищные рыбы заглатывают слабых. Здесь каждый готов вцепиться другому в глотку, пусть только возникнет хотя бы малейший повод. Будь это политика, религия, любовь. А иногда и повод не нужен. Единственная причина, по которой люди ещё не вымерли окончательно, если конечно не думать о духовной кончине, это принцип выживания, вложенный в сознание. Нет иного выбора, кроме как найти способ сосуществования. Она осознавала это так ясно, но порой хотелось уничтожить весь мир, проглотить его, словно мифический кит и позволить желудку расщепить всё, что когда-либо было создано, а людей в особенности.

Люди, для которых деньги стали единственной ценностью, представлялись Хиро чудовищными. А омерзительнее было то, что она сама тоже стала от них зависимой.

К обеду холод смягчился. Подставив лицо под лучи солнца, простреливающие пухлые облака, девушка попыталась расслабиться. Но ничего не произошло. В горле злые слова заскреблись с новой силой.
Уставившись на тротуар, по которому вдаль уходили кривые трещины, Хиросима подумала о том, что она сама, как трещина. Вместо того, чтобы принять этот мир, начинала его ненавидеть.

Когда из аптеки вылетела, взволнованная мама, громко шурша аптечным пакетом, Хиро подняла голову. В старом пуховике, с покуцанным капюшоном, она выглядела, как потрёпанная в бою птица. Ходила также, криво, чуть заваливаясь на бок, словно одна нога было короче другой.

- У меня денег не хватило на всё. Ты же нашла работу, дай немного. - Произнесла это женщина с таким требовательным тоном, что дочь поморщилась и сжала челюсть.

Хотя работу она искала не только для обеспечения себя, но и для помощи семье, тон матери до того взбесил, что Хиросима резко забыла об этом. В ответ на требование, ей захотелось сделать ровно наоборот, повернуться спиной и проигнорировать. Но удержав себя от грубостей, она всё же дала маме нужную сумму. Когда та снова исчезла в здании, сероглазая включила телефон и принялась печатать Денису смс.

«Давай встретимся, сейчас».

Как только пришёл ответ, не оглядываясь, она чуть прихрамывая зашагала вперёд вместе со стаей мелких птичек, взметнувшихся вверх с ближайших деревьев. Взмахи крыльев и коротенькие выкрики рассеялись веером. Они так свободно плыли по воздуху, что Хиро позавидовала им. И она продолжала завидовать, пока шла меж грязных сугробов и с отчаянием давила асфальт, словно пытаясь его проломить. И продолжала это делать даже когда уселась под листами остановки, в ожидании одноклассника. Смотрела на убегающие куда-то машины и думала о том, куда они убегают и кто в них сидит. Счастливы ли они или также несчастны, как она.

А когда из троллейбуса под жирным, красным номером пятнадцать, вытянулась фигура в тонком, не зимнем плаще и в чистеньких ботинках, сероглазая задала те же вопросы и ему. Денис удивился и сначала даже растерянно захлопал глазами. Но немного подумав сказал, что не знает и не хочет знать. К чему мысли о других людях и о чужом счастье, когда они только путают и не дают принять собственную реальность. Узнай человек, что счастлив другой, обзавидовался бы. А узнай, что тот несчастлив, решил бы, что это нормально и ему тоже необязательно стремится к хорошему, ибо вместе не так горько.

- А ты счастлив? - Спросила Хиросима, всё таки проигнорировав его высказывание, когда парень сел рядом.

Услышав вопрос, он расплылся в улыбке.

- Я счастлив, когда вижу на тебе этот шарф.

- Почему?

Денис пожал плечами, хотя ответ конечно был ему хорошо известен.

- Я счастлив, когда улыбается моя бабушка. Я счастлив, когда идёт дождь. Я счастлив, когда ни в чём не нуждаюсь.

- А когда ты нуждался? - Хиросима хоть и знала Остроносева с детства, но о жизни его впервые узнала из уст бабушки. Как ни странно он был единственным под кого она никогда не копала.

Лицо Дениса помрачнело.

- Всё детство. - Тихо проговорил он. - Отца я никогда не знал. Может и он обо мне тоже. А мама... Мама всегда думала только о себе. Родила, выкормила и всё на этом. Знаешь? Как кошка. Стоило мне научиться ходить, она решила, что дальше я самостоятельно могу позаботиться о себе.

- Кажется ты больше нуждался в заботе и в любви, чем в материальном. - Хиросима усмехнулась. Сосуд жалости к этому моменту исчерпался.

- Возможно. - Равнодушно бросил кареглазый.

То как отреагировала девушка, ему не понравилось. Она, будто нашла в этом что-то забавное, а ведь это было то, что до сих пор причиняло боль. Нельзя просто так вычеркнуть из жизни целые годы.

- А ты счастлива, Хиросима?

В ответ она снова усмехнулась, ничего не сказав. Слов было недостаточно, чтобы описать все её чувства.