Улыбка из глины

С начала субботнего дня беспощадный ветер раскидывал по городу снег, а тучи нависали над ним, как грязное полотно. Потому окна мастерской Виктора были похожи на тёмные железные листы. Жёлтый свет, что лился из запылившегося плафона, отражал в них искаженные фигуры тех, кто был в комнате. А их было трое - сам хозяин квартиры, Хиросима и её младший брат Костя. Хотя последняя встреча закончилась не очень приятно, когда девушка вернулась, Виктор всё равно принял её очень радушно, будто ничего и не случилось.

Сливаясь с морскими волнами дивана, время от времени она почёсывала лодыжку. С эпичного падения и побега прошло три дня, но нога всё ещё неприятно пульсировала, если чувствовала давление.

Скульптор и мальчик стояли над безголовой фигурой. Первый скользил по ней, выравнивая и исправляя дефекты, второй задавал вопросы, которых было очень много. Виктор тонул в них, будто под каменным градом, но отвечал спокойно, не выказывая даже капли недовольства. Кажется Костя пришёлся ему по душе. Сначала Хиросима на хотела брать его с собой, но из-за того, что дом опять сотрясали гневные крики, передумала. А глядя сейчас на его счастливое лицо, ни капли не жалела об этом.

- А что это за отвёртка? - Спросил Костя, вертя в руках нечто похожее на нож со странно изогнутым наконечником.

- Это не отвёртка. - Улыбнулся Виктор и забрал инструмент. - А стек - им можно снимать лишнюю глину или же продавлять её, делать небольшие ямки. Смотри...

Чуть пригнувшись, мужчина опёрся о пустой стул, с тремя ножками. Рука со стеком застыла над грудью скульптуры, а затем слегка вонзилась в неё. Аккуратными, плавными движениями он снял лишнюю глину, оставив неестественный отрезок. Пригладив его пальцами, обернулся к мальчику.

- Инструменты для скульптуры помогают работать с мелкими деталями.

- А какие ещё есть?

- Подай мне коробку. - Виктор указал себе под ноги, под которыми она и стояла, широкая, но короткая.

Костя послушно поставил её на стул, на который опирался мужчина, и открыв, будто сундук с золотом, уставился на содержимое. Инструменты выглядывали из него, как солдатики.

- Это стек-петля. - С любовью в голосе произнёс Виктор, выхватив первый, с длинной ручкой и с прямоугольной, стальной проволокой на наконечнике. - Им можно срезать кусочки глины. Булька для продавления. Косарики для отделки рельефа. Штихель...

С интересом это слушал не только мальчик, но даже Хиросима. Голос Виктора звучал до того умиротворяюще, будто он не рассказывал о каких-то железках, а пел колыбельную. Его воодушевление парило в пространстве, как лёгкое, весеннее тепло. Мужчина искренне был влюблён в своё творчество и эта влюбленность передавалась даже тем, кто совсем в нём не смыслил.

Когда завибрировал телефон, Хиросима нехотя оторвалась от созерцания сверкающих, как изумруды, глаз скульптора. На экране высветились частично искаженные буквы. С каждой неделей последствия трещины расширялись. Радужные линии расплывались, будто на водной глади. Из-за этого девушке приходилось работать либо дома, на старом, задыхающемся компьютере, либо в компьютерных кафешках.

С трудом прочитав сообщение, в котором потенциальная клиентка просила подтверждения в надёжности экстрасенса, Хиросима тяжело вздохнула и раздражённо откинула телефон на диван.

Виктор умолк, сначала вопросительно глянув на девушку, а потом узрев старый смартфон.

- Проблемы?

- А они никогда и не кончались. - Безрадостно усмехнулась Хиросима. В полупрозрачных глазах отразилась мирская усталость. Руки безвольно раскинулись, а спина углубилась в диван.

- Это нормально, что они не кончаются. Если есть то, с чем надо бороться, значит человек ещё жив.

- Тебе то легко говорить. Виктор, у тебя есть шикарная квартира, деньги, талант! В любую минуту ты можешь распорядиться своей жизнью как захочешь, а я... А я...

Увидев на сестры что-то очень личное, Костя смущённо отвернулся к окну, в котором отразилось его лицо.

- Но речь сейчас не обо мне. - Спокойно ответил скульптор. Приняв стоячее положение, чистой рукой опёрся о костыль. Выбившиеся из шелкового хвоста, длинные пряди, скользнули на лоб. - Неважно сколько у тебя проблем, важно то, как ты к ним относишься.

На это Хиросима не нашла, что сказать. Обиженно умолкла и скрестила руки. Брови скосились в злую линию. Одной стороной девушка понимала, что он прав, но другой не желала принимать это, ведь правда значила признать свой не самый широкий кругозор.

Уловив устанавливающееся молчание, мальчик обернулся. Почесав свою лохматую макушку, неуверенно, будто боясь чего-то, спросил:

- А откуда ты глину берёшь?

- Заказываю. - Виктор задумчиво смотрел на глиняную фигуру. - Есть специальные организации, которые добывают её в горах, у озёр или рек... Ну, или под холмами. Первыми добытчиками глины стали китайцы. Они то и раскрыли её способность легко принимать различные формы.

- А чем отличается китайская глина?

Виктор коротко рассмеялся.

- Да ничем. Это обычная глина, но из-за различий в культуре, китайские изделия могут значительно отличаться от тех, что привычны нам.

После этих слов, Виктор принялся рассказывать о том, как развивались скульптурное ремесло, переходя от одной цивилизации к другой. Раскрывал он всё не как консервативный историк, а как истинный ценитель искусства. Хиросима была уверена в том, что если бы поддержание функций организма не нуждалось в еде, то Виктор питался бы одним лишь творчеством. С начала общения, девушка заметила то, что оно было почти единственным, что его зажигало. Он не мог существовать без своего ремесла, как рыба без воды, или лунный свет без солнца. Оно было его кислородом, его жизнью, но вместе с тем его наказанием и смертью. В искусстве Виктор обрёл смысл, но тогда же и потерял связь с реальностью. Впрочем после его исповеди над могилами, Хиросима начинала верить в то, что мужчина мёртв для мира, но это отнюдь не значило, что он ничего не может ему дать. Искусство - это всегда жертва. Предаваясь искусству, человек должен преподнести ему своё сердце, будто женщине. Только отдавшись всецело, можно создать что-то по-настоящему великое, то, что останется на долгие годы. Несомненно искусство чувств не менее прекрасно и велико, но у него есть свойство слишком быстро чахнуть. Кроме того оно почти всегда остаётся сокрытым от глаз, в то время как рукотворное можно не просто рассмотреть, но даже потрогать. Может пробегая по гладким изгибам своих скульптур, Виктор возвращался в тот самый миг, когда они выходили из под его талантливых пальцев. Может глядя на них, люди обретали способность видеть чужую душу или свою собственную, как в отражении. Если зеркало отражает тело, то искусство душу. И неважно чьё это творение, зеркало ведь тоже создаётся чужими в руками, но в нём мы видим себя.

Когда из мастерской, все присутствующие, переместились на кухню и принялись попивать чай, хрумкая тонкие, отдающие ванилью, печенья, Хиросима не переставала сводить со скульптора взгляда, будто рысь на охоте. На кухне, которая разительно отличалась от остальных комнат своим современным новомодным веянием, конечно не было место для манёвра, но она не могла успокоиться. В глубине души её рвала та же самая жажда, что заставляла цепляться за чужие тайны. Виктор уже раскрыл перед ней душу, но Хиро этого было мало. Ей хотелось ещё и ещё. Она никогда не могла по-настоящему насытиться. Чтобы почувствовать удовлетворение, нужно было изучить абсолютно всё, расколоть даже самый твёрдый камень, поднять сами горы и посмотреть, что под ними, пройтись по дну мирового океана. Только так она могла бы убедиться в том, что не откуда больше ожидать подвоха, только так она могла бы ощутить себя в безопасности...

- Твой чай остыл. - Произнёс скульптор, перестав игнорировать, обращённый на него взгляд.

Его зелёные глаза были не менее пронзительными. Если своими Хиросима могла что-то проколоть, то Виктор мог выразить ими весь спектр эмоций. Сейчас в них витал молчаливый вопрос.

Опустив взор на почти заполненную до краёв чашку, девушка улыбнулась. Чай и правда остыл.

- Ф-кусные печенф-ья. - Довольно прочавкал Костя, ничего не заметив. Губы и пальцы его были в мелких крошках.

- У меня есть несколько нераскрытых пачек. Можешь забрать их. - Тепло улыбнулся мужчина и мягко потрепал пушистые волосы мальчика, а Хиро подумала о том, делал ли он также, когда была жива его сестра.

Костя встрепенулся, как птица, заметившая на пути что-то крайне нужное и конечно же согласился. От предложения вкусно поесть он никогда не отказывался.

Представив в голове вероятность потери младшего, любимого брата, по спине девушки прошёл холодок. Случись с ним что-то и она бы этого не пережила. После потери семьи, у Виктора осталось искусство, а что осталось бы у Хиросимы - лишь пустота.

***
Вернулись домой дети глубоким вечером, когда небо совсем почернело, а метель завихрилась, как беспощадная злодейка из старых сказок. Первым что бросилось во внимание была блаженная тишина, но то было лишь на первый взгляд. Как только они прошли вглубь коридора, слух различил тяжёлые стенания и отчаянные обвинения, которые разбивались о тоскливые стены.

В гостиной была лишь их мать. Лежала на диване, прижимая свои руки к груди, как мученица. Глазами она смотрела на безликий потолок. По бледному лицу скатывались мелкие бисеринки пота. На лбу пролегали неглубокие, но усталые морщинки. Когда женщина различила фигуры, застывшие у входа, те чуть разгладились, но взгляд на лице стал даже более усталым.

- Видите... Вы видите, что Он со мной делает.

Дети продолжали молчаливо взирать на неё, то ли не понимая кого она имеет в виду - мужа или что-то иное - то ли не знали, что говорить.

- Его вина... Вина. Я же просто хочу жить, как вы!

Различив в голосе матери бескрайнее, злостное отчаяние, мальчик одной рукой прижал к груди пачки печенья, другой сжал руку Хиросимы, ища поддержки. Та не ответила. Едва она оказалась в гостиной, как глаза остекленели. Грудная клетка отяжелела, будто под кольчугой, а внутри что-то и вовсе надломилось. Скорбный воздух сгустился, как кровь мертвеца. Хиросима вдыхала его, будто ядовитый газ.

- Что... Что ты хочешь? - С трудом сдерживая слёзы, произнесла Хиросима.

- Ты ещё издеваешься надо мной?! Я жить хочу! Как вы... Как все. Вам можно, а мне нет? - Голос женщины по-детски дрожал. Она чуть привстала и невидящим взглядом, уставилась куда-то за грань мира.

В первый год своей болезни, мама ещё как-то пыталась сдерживать себя, может потому что ещё верила, что выздоровеет. Но с каждым новым, чем сильнее болезнь её окутывала, она, будто перевоплощалась обратно в капризного ребёнка. Порой истерики матери приводили Хиросиму в ярость. Она не понимала, как взрослый человек может вести себя так нелепо. Не понимала чего она хочет - внимания, жалости, любви? Чем больше женщина требовала, тем сильнее дочь её ненавидела. Как Хиросима могла понять мать, если она только и делала, что обвиняла в своих проблемах людей вокруг. Её несправедливые обвинения летели, будто стрелы, а когда она молчала, тетива оставалась натянутой и готовой к бою.

Но вновь видя, как её истезает боль, девушка наконец кое-что осознала. Она ненавидит вовсе не мать. Она ненавидит сложившуюся ситуацию, то положение, в котором оказалась её семья. А сильнее всего она ненавидит свою беспомощность. Тяжелее всего на этом свете смотреть на то, как страдает любимый человек и понимать, что ничем не сможешь ему помочь.

А ведь на самом деле Хиросима любила её, очень любила. В детстве стоило маме отлучиться на несколько часов, как девочку охватывала тревога. Она ужасалась от одной мысли, что мама больше не придёт, что больше не споёт колыбельную на ночь. Голос женщины не был ни бархатным, ни убаюкивающим, наоборот грубоватым и тяжёлым, но он был полон любви, а для ребёнка этого достаточно. Не нужно много слов, чтобы выразить любовь, достаточно подойти, обнять и сказать, что всегда будешь рядом, даже если это очередная ложь. В мире нет ничего вечного, но так даже лучше, иначе люди никогда бы не осознали всю ценность того или иного.

Так странно искажается мир при жизни человека. Мы рождаемся беспомощными, растём, учимся понимать мир, а в итоге снова возвращаемся в беспомощное состояние, забывая всё то, что изучили за свою короткую жизнь. Самое страшное, что человек забывает, как жить. Дети учатся этому быстро, но со временем эта способность атрофируется, ибо в обществе за него думают, за него чувствуют - чужие люди знают его лучше, чем он сам. Так зачем же ему что-то делать, когда за него это могут сделать другие?