Глава 11. «Певцы свободы».
«Подожди ещё немного... Я доберусь. Обязательно», — одна и та же мысль уже который час.
Сколько времени прошло? Кажется, уже середина сентября. Здесь осень приходит так быстро... Скажи, ты видишь этот танец разноцветной листвы? Смотри, как они кружат. Красные, жёлтые, оранжевые... Скажи, ты тоже чувствуешь эту сухую полевую траву? Жёсткую, серую... Скажи, видишь ли ты глубокое серое небо? Кажется, оно уже во мне. Внутри. Скажи, ты чувствуешь холод проливного дождя? Чувствуешь, как бьют тяжёлые капли? Пожалуйста, скажи, что ты рядом. Скажи, что я не один чувствую это. Скажи, что я не одинок.
— Я обязательно изменю всё! Всё верну! — подскочив на ноги, хрипло, с толикой бессилия кричу в пустоту, и крик мой врезается в шум дождя, бредёт, бредёт, бредёт куда-то, теряясь в листве деревьев, с шорохом проносится по траве, подхватываемый и уносимый ветром.
— Знаешь, «там, где существует время, ничего не вернуть назад»¹, — слышу вдогонку тихий, низкий голос Гримларда.
— А существует ли здесь время? — тело не держит на ногах. И, словно меня мог бы удержать ледяной, бьющий в лицо ветер, я подаюсь навстречу его потокам, падая на колени. — Я уже давно потерял счёт.
Сколько дней мы шли? Нет... бежали прочь. Без перерывов и даже лёгкой передышки. Лошади устали. Я устал. Мы устали. Всё тело болит. Кажется, ещё немного, и встать я не смогу. И только холод будоражит. Пальцы рук окоченели, и волосы, отросшие настолько, что закрывают обзор, намокли. Перед глазами нависла мутная пелена, и, кажется, по щекам вот-вот хлынут слёзы. Горячие, буквально обжигающие замёрзшую кожу. И в горле словно что-то застрянет. Я буду кричать в дождь о своей любви к тебе — никто, кроме тебя, не услышит сквозь ливень.
Клянусь, я ещё встречусь с тобой. Егор.
* * *
Тем временем в реальном мире. Запись от третьего лица.
Уже несколько часов парень лежал неподвижно. Пшеничного цвета волосы совсем растрепались; под тёплыми карими глазами, в коих уже не было прежнего задорного блеска, пролегли тёмные мешки; в утреннем свете, проникающем в комнату через окно, кожа паренька казалась неестественной, болезненно-бледной. Все окна в квартире распахнуты настежь, и сквозняки по-хозяйски бродят по комнатам, теряются в углах, кружат в невесомом вальсе. Должно быть, холодно. Но Егор уже привык к этому. Его любимая кофта в чёрно-белую полосу с рукавами в три четверти, закатанными до локтей, и грязно-зелёного цвета шорты, доходящие только до колен, никак не могли согреть парня. Но ему правда уже было всё равно. Пусть сейчас и конец осени, пусть он и без того продрог, пусть по телу вновь волной разольётся дрожь, когда хлынет новый поток ветра, — пусть происходит всё, что угодно, но Егор не закроет окно. Парень чувствовал, что эти окна — последняя нить, единственная связь с ним, с Вадимом, которую ни в коем случае нельзя разорвать.
Который сейчас час? Какой день недели? Да и сколько времени прошло с того дня, когда его дорогой друг внезапно исчез? Может быть, прошла неделя? Две? Или больше? Егор не знал. Он просто ждал. Он ждал, когда вновь услышит его голос, доносящийся из открытого окна. Парень верил, что в этот-то раз он успеет спасти его во что бы то ни стало...
Наушник в одном только ухе. Раз в пятидесятый на повторе одна и та же песня. Кажется, парень уже не разбирает слов, и в голове только крутится:
«And I loved the way you looked at me,
(И я любил то, как ты смотрел на меня,)
And I miss the way you made me feel.
(И я скучаю по тому, как ты заставил меня чувствовать себя.)
When we were alone...
(Когда мы одни...)
When we were alone...»²
Он до сих пор вспоминает, как тогда был зол на Вадима за тот поцелуй. Вспоминает, как паршиво себя чувствовал после. Но это было скорее своеобразным, глупым способом сохранить их отношения прежними. «Вадим просто запутался», — убеждал он себя до того дня. А после раз и навсегда пожалел обо всём, что сказал ему тогда. Ирония, не правда ли? Они ведь даже не попрощались... «Вадим, ты придурок!» — неплохие слова для последней их встречи, а?
Егор никогда в жизни не был так напуган. Никогда. Он помнит тот момент, когда Вадим потерял опору под ногами, когда в груди что-то словно перевернулось и упало. Он помнит, как тогда бросился к двери в том, в чём был, распахнул её и метнулся к лестнице. Босой, он выскочил на улицу и побежал по снегу, но сколько бы он ни бродил там в полумраке, приятеля так и не нашёл. Это был первый раз, когда парень почувствовал такое бессилие. Ещё никогда он не был так уверен, что мог помочь, но не сумел... Тогда его захлестнуло новой волной отчаяния, и выплыть из него шансов больше не было. Он кричал. Плакал. Звал его по имени. И сбил о стену костяшки пальцев в кровь.
Думая об этом, Егор для себя осознал нечто важное: он бы простил Вадиму что угодно, если б только тот вернулся. Он и сейчас звал его. Едва сдерживал слёзы. Нет, для него это никогда не было проявлением слабости. Просто режущая боль в глазах невыносима. Просто уже, если честно, осточертело.
«Вернись ко мне».
«Не оставляй меня одного».
«Где же ты?»
«Ты правда нужен мне...»
«Вадим».
«Я...»
«Прости».
* * *
Долгий путь вверх по реке наконец дал свои плоды: мы выбрались с территории Бранигера. Но никто так и не решался спросить, где оказались теперь. До первого населённого пункта добирались едва ли не вползь: сил ни у кого просто не осталось. Глухой провинциальный городок Нордгерг встретил нас на удивление радушно.
Дело близилось к ночи. Музыка и голоса блуждали по многолюдным улицам, петляли между стройными рядами домишек и таверн, проносились под разноцветными бумажными фонариками, коими увешано было всё вокруг, заплутали в каждый закоулок и разносились отовсюду тихим эхом. Всё озарялось ярким светом. Иглис предложил заглянуть в таверну со странным названием «Гринтавер», дабы немного передохнуть, выпить да подкрепиться чем-нибудь съестным, а по возможности и вкусным.
Из открытой двери пахнуло теплом, запахом алкоголя и чего-то жареного. В животе неприятно скрутило, и тот издал отчаянный голодный рёв, напоминая мне, что нуждается в пище. Наше трио двинулось вглубь помещения и заняло столик в дальнем углу. Через несколько минут подошёл кельнер³ и принял заказ. В ожидании запоздалого ужина каждый из нас проводил время по-своему: Иглис возился с Рури, который был не менее голоден, чем мы, и то и дело пытался оттяпать блондину палец; Гримлард обратил свой взгляд к полукруглому подиуму, на котором в чудно́м танце суетливо трепыхались фигурки не менее чудны́х существ. Я разглядывал убранство трактирчика.
Стены и потолок устланы были рядами тонких деревянных дощечек, пол вымощен серым камнем. Под потолком на цепи подвешены громоздкие, чёрные и круглые канделябры с пятью свечами. На них, в некотором отдалении от свечей, растянулись ползучие ветви лозы. Всё свободное пространство, не занятое столами и баром, утыкано было цветочными горшками. Полукруглый подиум находился чуть правее нас. На нём выделялось громадное, выкрашенное чёрной, уже от времени облезшей краской пианино. Фигуры танцоров скрылись за занавесом, и на их место пришли другие. Яркие, обнаряженные и по-всякому разукрашенные. Седой сухой старичок с четырьмя руками и забавными пчелиными рожками с трудом примостился на маленьком высоком табурете у пианино и заиграл.
Тихая заунывная мелодия из-под его пальцев поднялась и разлилась по залу. Голоса и пьяный хохот замолкли в ожидании. Следом из закулисья показалась небольшая труппа, в составе которых — три девушки, паренёк и мужичок средних лет. Все они, за исключением одного, тоже были человекообразными, четырёхрукими и с рожками на голове. Последний парнишка человеком был только по пояс, и то не совсем: ниже пояса у него был длинный, чешуйчатый хвост, похожий на змеиный, но на конце его я разглядел рыбий плавник; на голове особенно выделялись торчащие по бокам длинные перепончатые уши; пальцы рук, покрытых чешуйками, были раза в полтора-два длиннее человеческих.
Моё внимание больше всех привлекла девушка, стоявшая во главе труппы. Высокая и изящная, в ней читались грация и изыск, какой-то необычный шарм. Красное пышное платье, украшенное многочисленными сборками и чёрными рюшами, удачно подчёркивало прелести женской фигуры, а боковой вырез на платье придавал ещё больше страсти её образу. Длинные, слегка вьющиеся тёмные волосы волнами спускались на стройные её плечи и причудливо пружинили, когда она двигалась. Грациозный танец, плавные движения, стук кастаньет и звон бубна в её руках. Пылкий взгляд охватывает весь зал, полный изумления. И какая-то резкая, печальная боль выходила на свет вместе с её прекрасным, бархатным голосом в песне.
«Cassé! Oh-oh, Cassé!
(Сломано! О-ох, сломано!)
Ça passera avec le temps
(Это пройдёт со временем)
Ou quelqu'un d'autre.
(Или благодаря кому-то другому.)
Cassé! Oh-oh, Cassé!
(Сломано! О-ох, сломано!)
Ça passera, ça prend du temps.
(Это пройдёт, это потребует времени.)
Pour être une autre,
(Чтобы стать другой,)
Je laisse la place
(Я оставлю место)
À qui voudra».⁴
(Тому, кто захочет его.)
— Забытый язык... — сказал Гримлард, когда песня закончилась, и зал зашумел, взревел и зарукоплескал.
— Забытый? — переспросил я.
— Во время до расовой раздробленности их было много. Но сейчас лишь немногие знают эти языки. В основном, сохранились только песни, — пояснил он.
Мы плотно отужинали, попутно смотря на других выступающих. Но никто из них не смог покорить сердца зрителей так же, как та девушка. И через какое-то время её попросили на бис. Зрители дружным хором встречали её, а девушка улыбалась, благодарила, посылала воздушные поцелуи, и восторженный верезг становился громче. И она запела.
«Tri martolod yaouank... La-la-la...
(Три молодых моряка... Ла-ла-ла...)
Tri martolod yaouank i vonet da veaji.
(Три молодых моряка отправляются в путь.)
Tri martolod yaouank... La-la-la...
(Три молодых моряка... Ла-ла-ла...)
Tri martolod yaouank i vonet da veajin.
(Три молодых моряка отправляются в путь.)
E vonet da veajin, ge! E vonet da veajin.
(Отправляются в путь, да! Отправляются в путь.)
E vonet da veajin, ge! E vonet da veajin».⁵
(Отправляются в путь, да! Отправляются в путь.)
Грим и Иглис, словно зачарованные, следили за каждым её движением. И, кажется, даже беззвучно подпевали, шевеля губами. Девушка обратила внимание на них и, не отрываясь от танца, плавным жестом позвала к себе Гримларда. Он с широкой и глупой улыбкою и с видом некоторой растерянности поднялся со своего места и направился к сцене. Удивлённые посетители осыпали его возгласами зависти. И он вступил.
«Gant 'n avel bet kaset... La-la-la...
(Ветер довёл их... Ла-ла-ла...)
Gant 'n avel bet kaset beteg an Douar Nevez.
(Ветер довёл их до Ньюфаундленда.)
Beteg an Douar Nevez, ge! Beteg an Douar Nevez».
(Довёл их до Ньюфаундленда, да! Довёл их до Ньюфаундленда.)
Тотчас же с пригретого местечка встал и Иглис, направляясь к сцене и вступая тоже:
«E-kichen mein ar veilh... La-la-la...
(Рядом с мельницей... Ла-ла-ла...)
E-kichen mein ar veilh o deus mouilhet o eoriou.
(Рядом с мельницей они бросили якорь.)
O deus mouilhet o eoriou, ge! O deus mouilhet o eoriou».
(Они бросили якорь, да! Они бросили якорь.)
В конце концов позвали и меня. Конечно, слов песни я не знал, потому показать такой же класс, какой устроили приятели, не мог, а значит, пришлось быть в подтанцовке. Там меня обступили ещё две девицы, кружа, увлекая в танец. После всего этого я чувствовал себя абсолютно выжатым, а товарищи мои напротив приободрились. Они же согласились выпить чего покрепче с труппой «Певцов свободы», как назвали себя сами певцы. Я пить, признаться, не хотел, однако один стакан мне всё же вручили. «За встречу», так сказать.
Вышли мы из таверны уже за полночь. Хозяин долго ругался, да только и выставить нас не мог, потому как популярностью своего заведения обязан Изольде — так звали главную певицу. После же она предложила нам пройти с ними к постоялому двору, где они остановились на сегодня. И парни без колебаний согласились. С лиц их не сходили глупые улыбки.
Мы шли на удивление тёмным проулком. Среди залитых светом улиц он казался мрачным пятном. И там пахло... кровью. В полусумраке я увидел, как загорелись глаза Изольды, и она набросилась на меня со словами: «Такой милашка, что прям и грызть жалко», — и засмеялась.
Господи, я так и знал...
Засада.
__________________________
¹ Цитата из книги «Кафка на пляже» авторства Харуки Мураками.
² Текст песни «Shiver», исполняет Lucy Rose.
³ Кельнер — ресторанный слуга. Проще говоря, официант, но только звучит красивее.
⁴ Песня «Cassé», исполняет Nolwenn Leroy. Просто потому что я люблю доставать людей сносками, хе-хе.
⁵ Песня «Tri Martolod». Слушалось в исполнении Nolwenn Leroy — женский голос — и Tri Yann — мужской голос.