Спаси мой мир

Сколько себя помню, я терпеть не мог дождь. С дождём в мою жизнь приходили несчастья, и раз за разом я всё более убеждался: начался дождь — жди проблем. Так однажды, будучи ребёнком, я потерялся в огромном парке. Типичная проблема: стоило матери на секунду отвлечься, как я тут же умотал в противоположном направлении. Помнится мне, тогда я погнался за белкой и забрёл в некое подобие рощи, откуда долго не мог выйти. Да, в тот день шёл дождь, и я весь промок. Конечно, в итоге меня нашли, но расхлёбывать последствия маме пришлось ещё около двух недель: я заболел.

Так одним дождливым утром я узнал, что в моей семье стало на одного члена меньше: скончалась прабабушка. Я её практически не знал, однако до сих пор помню, что в те редкие наши к ней приезды она была очень ко мне добра: позволяла таскать сладости до обеда и смотреть телевизор вечером. Родители к этому относились строго, нередко говорили, что она подаёт мне плохой пример, на что та лишь молча кивала и успокаивающе поглаживала по плечу обоих. Ну а после мы собирались в гостиной перед камином и долго пили горячий чай с мятой. Особенно приятно это было зимой, когда за окном бушевала вьюга и дрожали под её натиском стёкла.

Помню ещё поздний дождливый вечер, в который первый раз в аварии побывал мой отец. Он торопился с работы домой, однако непогода была настроена решительно против: резкий поворот, мокрая дорога, плохая видимость, кювет. К счастью для всех, папа отделался парой переломов и ссадинами. Но в тот вечер, когда он всё не возвращался, я ужасно боялся за него: богатая детская фантазия подкидывала всё более яркие картины, варианты происшествий и их исхода. А тот момент, когда я услышал телефонный разговор матери? «Как в больнице?!» — по сей день чётко помню её возглас. В общем, и этот случай не был приятным...

Можно погружаться в эти воспоминания бесконечно долго, найти в закоулках памяти ещё не один десяток подобных причин и ещё сотню раз ответить на вопрос о том, почему я так ненавижу дожди... Но всё же был тот один раз, когда я радовался дождю. Тот самый день, когда я встретил, кажется, нынешний смысл своего существования... нет... жизни! Но на этом, похоже, моё счастье и закончилось: не долго мне пришлось наслаждаться отведённым на мою душу флакончиком красок... Вот так в один ничтожный момент всё рухнуло, исчезло, кануло в небытие. И теперь я снова один под дождём. Далеко не последним дождём. Я снова промокну насквозь, впитаю в себя всю сырость и холод; снова внутри начнёт что-то гнить; где-то опять станет больно; что-то в душе снова треснет, расколется напополам; и вновь я сломаюсь под натиском этой серости. И теперь мне остаётся только влачить своё жалкое существо в неизведанном мире, уповать на скорое возвращение обратно и задаваться вопросами, как скоро это произойдёт и что нужно делать, чтобы сей процесс ускорить.

И именно над этими двумя вопросами я неустанно размышляю и сейчас. Однако, конечно, будет ложью сказать, что вопроса на деле всего два: из одного вопроса последует другой, третий, десятый, а за ними потянутся и пятидесятые, и сотые... Вот так из «как скоро?» и «что делать?» потянулись «действительно ли я мёртв?», «насколько реально происходящее?» и, наконец, «где я вообще, чёрт возьми?!». Сейчас, думая о том, как я попал в этот полный загадок мир, пришёл к выводу, что всё, что я делал, — навернулся с шестого этажа. И, соответственно, меня уже успела посетить достаточно бредовая мысль, что билетом обратно для меня может оказаться тот же способ. Однако думаю, что если сейчас я ещё не мёртв, то после такой попытки... кхм, «возвращения» уже вряд ли то будет правдой... Знаете, а идиот — это всё-таки болезнь...

Кто знает, сколько бы я ещё морально пожирал себя этими мыслями, но рано или поздно меня должны были вытянуть из мира странных дум. Так и случилось, когда мы подъехали к дому. Меня за рукав начал тормошить Гримлард, заметивший, что «мой приём с реальностью утерян». Его лицо в такие мгновения не выражало ровным счётом ничего, и лишь в редкие моменты можно было заметить в его мимике что-то живое и естественное. Я не переставал удивляться такому хладнокровию и сдержанности ко всему происходящему. По лицу парня порой было невозможно понять, рад ли он или обеспокоен, напуган или рассержен. Невольно в голову приходит вздорная мысль, будто бы он то ли разучился, то ли просто забыл, как правильно выражать эмоции... Но я и не осознавал, насколько был прав...

Мы вошли в дом, и тёплый его дух с распростёртыми объятиями встретил нас у самых дверей. Фриора отправила меня и Грима в комнату переодеваться, а сама направилась на кухню, чтобы сделать чего-нибудь горяченького. Бертигриса я не видел; похоже, тот отлучился куда-то, но минут через десять вернулся и привёл с собой детей, которые, как оказалось, в наше отсутствие остались под присмотром соседки. Маленькие комнатки тут же наполнились детским смехом. В тёмной глубине помещений горел тёплый оранжевый свет свечи, вновь по стенам заплясали причудливые тени, снизу потянуло приятным пряным ароматом. Послышался тихий, приближающийся скрип деревянной лестницы; за мною раздался стук падающих поленьев, что-то чиркнуло, и помещение всё озарилось тёплым светом. К нам поднялась Фриора с подносом пряных напитков, вручила каждому по кружке и разместилась на маленьком диванчике напротив камина. Рядом с нею сидел и Берт, смотрящий на нас с какой-то грустью. Лемира и Руохильд практически безостановочно носились по комнате, лишь изредка задерживаясь на месте, хватая кружки и припадая губами к ещё не успевшим остыть напиткам, но тут же отстраняясь и жалуясь, что горячо. Грим и я же разместились на полу, ближе к огню, и, раз за разом наблюдая, как детишки повторяют те же ошибки, едва ли не синхронно цитировали недавние слова Лемиры: «Так дуть же надо!». Их лица надо было видеть...

И всё это до ужаса мне напоминало о прабабушке. Та же уютная домашняя атмосфера, но мир другой, люди другие... Вернее, вообще не люди... И, честно сказать, так хочется увидеть хотя бы одно знакомое лицо, встретить хоть одного знакомого человека... Только в такие моменты понимаю, насколько хочу видеть близких мне людей. И неважно, в каких я с ними отношениях: я скучаю по ним. Только сейчас понимаю, что не ценил всё то, что имел. И только сейчас понимаю, как хочу всё вернуть...

— Вааау, снег! — восторжённо произнёс Руохильд, стоя на диване и смотря в окно. Всё внимание сразу переключилось на него.

— Где? Где? — запрыгала рядом сестра. — И правда! Снег! Снег! Пошёл снег!

Дети, конечно, сему погодному явлению бурно радовались, чего нельзя было сказать о взрослых... Все дружно помрачнели, и идиллическая атмосфера разом пошла на убыль. Я не понимал, почему обычный снегопад вызывает такую странную реакцию, поэтому решился задать вопрос Гримларду, когда все мы разошлись по комнатам и ждали ужина. Но моя уверенность вмиг испарилась, когда в комнату явился сам Грим, ранее по пути зачем-то задержанный Бертигрисом. Впервые я видел его настолько подавленным, и от этого стало действительно не по себе. Парень молча прошёл к своему спальному месту и с томным вздохом плюхнулся на него, сжимая в руке что-то.

— Грим, что-то случилось? — спросил я боязливо.

Он бросил на меня вопросительный взгляд и отрицательно помотал головой.

— Мм, слушай, я тут подумал... — рискнул я задать предыдущий вопрос, — а в вашем мире снег — это что-то странное?

— С чего ты взял? — вопросил он в ответ, принимая сидячее положение.

— Ну, обычно снегу радуются и всё такое...

— Снегу в июле — не очень, — усмехнулся парень.

— А, в июле... — промямлил я. До меня не сразу дошёл смысл его слов. — Стой! В июле?!

— Да, сейчас июль. И сейчас снег. Не обращай внимания, в последнее время... это даже можно назвать чем-то привычным.

— Даже снег в июле уже что-то привычное... А что у вас тогда считается странным?

— Ну, дай подумать... — он показушно потёр подбородок двумя пальцами, изображая задумчивость. — Может быть, ты?

— Не смешно, Грим.

— Никто и не смеётся.

Меня раззадоривала эта его манера ведения диалога. Ещё и сохраняет такую серьёзную мину, издеваясь надо мной... Ну держись, Гримми.

— И что бы это вдруг значило?

— Я не устану повторять: ты привлекаешь внимание. Достаточно того, что ты пилишь взглядом всё, что движется и не движется. Во мне так, наверное, уже не один десяток дыр высверлил... — и театрально скорчил обидчивую гримасу. Конец тебе, парень...

— Ну да, не каждый день ведь вижу парней с перевёрнутыми бараньими рогами... — прыснул я.

— Это у кого тут бараньи рога?!

— Эй-эй, а они правда настоящие? — я тут же нацелился на них, и когда Гримлард попытался расквитаться со мной за «бараньи», смог ухватиться за один рог.

— Эй, не трогай их! — запротестовал он, однако уже было поздно. — Ну всё, теперь ты точно нарвался! — зеленоглазый сначала попытался отцепить мою руку, а потом перешёл в наступление: ткнув меня локтём в бок так, что я временно потерял хватку, он заломил мне руки за спину, повалив на одеяло. При этом мы оба заливались громким смехом.

— Ай, сдаюсь, хватит! — завопил я, и тут же мне вернули подвижность. Всё ещё не переставая смеяться, Грим повалился рядом. Но продолжалось это лишь до тех пор, пока взглядом он не поймал лежащий на полу, как оказалось, конверт. Парень резко сник.

Я решился во второй раз спросить, что же на самом деле случилось. И в этот раз получил ответ, но... если бы я знал, что именно он мне скажет, то не стал бы спрашивать...

Парень начал с того, что сам конверт он по какой-то неизвестной причине открывать боится. Весь потёртый, помятый, в грязи и ещё в чём-то зелёном, с размытыми надписями — всё это не могло настраивать на что-то хорошее и позитивное. Можно сказать, я отчасти понимал его страх... Но всё-таки он решился его открыть и прочесть содержимое. То была телеграмма с тремя короткими, размытыми и оттого едва читаемыми предложениями, которые гласили: «Нунду напал. Алесса больна. Нужно лекарство». Подпись разобрать мы и вдвоём не смогли. Гримлард говорил, что почти ничего не помнит и за это чувствует себя виноватым. «Я забыл что-то очень-очень важное, — говорил он, — но никак не вспомню что...» Грим рассказал, что помнит только то, как какие-то существа напали на их деревушку, как начала распространяться странная болезнь, как они пытались найти лекарство, но потерпели неудачу. Больше он не помнил ничего: ни лиц товарищей, которых, возможно, теперь никогда не увидит; ни семьи, которая осталась там; ни даже своей фамилии... Я пытался расспросить его о том, кто такая некая Алесса из телеграммы, но он не помнил и её. И тогда я понял, что по сравнению со мной ему гораздо хуже: он оказался потерянным... в родном мире.

После рассказанной Гримлардом истории я долго не мог прийти в себя. До того момента мне казалось, что лишь я один испытываю что-то настолько тяжёлое, упуская из виду всех остальных вокруг себя. До этого я не вдумывался, какие проблемы могут быть у семьи Бронрек, у Грима, у этой деревеньки и у этого мира вообще. Всё то время, которое я провёл здесь, думал только о том, чтобы самому выбраться отсюда. Ну не жалкий ли я эгоист?.. Конечно, стать для этих существ Всемогущим и помочь всем я не смогу никогда и сей факт осознаю прекрасно, однако пока я могу что-то сделать для них и оказать хотя бы малую поддержку, я буду делать всё возможное...

* * *

Пару дней спустя...

К счастью, недавно выпавший снег быстро растаял, а на улицах воцарилась воистину летняя, июльская жара. Ранним утром я уже шествовал по узким улочкам Кирнарда, блуждал ещё более узенькими проулками, петлял между зданиями, периодически перепрыгивая через ещё не успевшие высохнуть лужи. Я был в хорошем расположении духа, потому по пути насвистывал любимые мотивы, шагая в такт внутреннему, известному только мне ритму. Итак, сегодня мой первый рабочий день.

Днём ранее Берт сообщил мне моё новое место работы: кузница одного хорошего его приятеля. Признаться, сначала я был слегка шокирован и думал было отказаться, потому как ни разу в жизни не работал в подобных местах. Да что греха таить — вообще нигде не работал... Однако Бертигрис смог переубедить меня. Он сказал, что первое время мне не придётся делать ничего сложного, а со временем я смогу научиться и чему-то полезному, причём не только не буду платить за это, а платить, наоборот, будут мне. В общих чертах оно звучало заманчиво, и я согласился.

Сейчас, правда, основную сложность для меня составляла не столько сама работа, сколько попытка найти к ней дорогу, да и притом сделать это вовремя и не опоздать. Увы, но довезти меня до пункта назначения Берт не мог, потому высадил на въезде в город, с необычной торжественностью вручая листок, на котором размашистым почерком был написан адрес. И вот теперь я вынужден без конца петлять туда-сюда в поисках указанного места. Впрочем, это ничуть не повлияло на моё настроение (для себя я решил, что не должен поддаваться меланхолии: она вытягивает из меня последние силы и решимость идти до конца), и в конечном итоге всё-таки смог самостоятельно и, главное, своевременно добраться до кузницы. В дверях я встретился с мастером.

На высокой стремянке перед парадной ко мне спиной стоял молодой парень лет девятнадцати-двадцати на вид, ровесник Гримларда, подумалось мне. И, видно, той же расы: его выдавали не витые, но слегка закруглённые, опущенные книзу рога цвета слоновой кости. Он упорно не замечал моего появления, пока примерял положение съехавшей вывески. При этом поза его была достаточно забавной, и, как мне казалось, ужасно неудобной.

— Чуть-чуть ниже, — произнёс я, отходя немного назад и прикидывая результат. 

Парень, совсем не ожидая такого, опасно покачнулся и выронил пару гвоздей, которую до этого держал, наверное, ртом... И я уже готов был попрощаться со своим рабочим местом из-за испорченных ещё до знакомства отношений с начальством, однако тот оказался более ловким, чем я ожидал, потому смог устоять на стремянке и с грохотом не рухнуть наземь.

— Ты меня напугал до жути... — сказал он, облегчённо вздыхая, — мог бы и как-то намекнуть о своём присутствии.

— Я стоял тут с минуту, но Вы, кажется, были заняты... — начал я оправдываться.

— Да, вроде того. Раз уж ты здесь, не мог бы мне помочь? Сейчас закончу и отведу тебя, хорошо?

— Да, конечно. Что именно от меня требуется?

— Ну, для начала... подай гвозди, — парень засмеялся.

Думаю, с ним у меня не возникнет особых проблем, и, возможно, мы поладим... Когда Берт сказал мне о кузнице, я сразу представил себе сурового мускулистого мужика, который будет погонять меня взад-вперёд и вообще всевозможно тиранить. Рад, что ошибался... или нет?

— Ну, отлично, благодаря тебе я справился быстрее, — хохотнул он. — Ты ведь к отцу, да? Он говорил, что к нам должен прийти новичок...

— Так это не Вы мой босс?.. — искренне удивился я, на что тот засмеялся пуще.

А босс на деле выглядел примерно таким, каким я и представлял... Он был раза в два выше меня и примерно во столько же раз шире. Иными словами, настоящий шкаф, иначе не назовёшь... И при встрече с ним я едва ли язык не проглотил. Впрочем, оправдались мои ожидания лишь наполовину: хоть и выглядел он внушительно, но в разговоре таким строгим не казался, что было неплохим плюсом. Звали его, кстати, Трисгрином, и именно так он и просил к нему обращаться. Ну а того, что я встретил у входа, он представил как Иглиса, своего сыночка-лоботряса. Мол, видите ли, парнишка вышел ни в отца, ни в покойную мать: тощий, белобрысый бездельник, да ещё и с норовом, каких поискать... И, дескать, наняли меня именно по причине бездарности сына. 

В начале я был рад тому, что сей разговор сам Иглис не слышит, но и тут ошибался. Всё это время он находился в паре метров от нас, в кладовой, и прекрасно слышал весь диалог от первого до последнего слова. Думал, что про «норов» парня Трисгрин приукрасил, пока лично не познал эту его сторону. Когда я направился в ту самую кладовую по поручению своего нового начальника и столкнулся там с Иглисом, он тотчас же схватил меня за грудки, оттаскивая от двери и прижимая к стене, злым шёпотом сквозь зубы процедил:

— Не зарывайся. Если я захочу, ты вылетишь отсюда в мгновение ока, чёртов подхалим, — и ушёл.

Не знаю, когда я успел стать в его глазах «подхалимом», но, похоже, теперь мне с ним будет не так просто, как хотелось бы...

До обеденного перерыва я успел настолько забегаться, что устал как собака. Да, в моей работе не было ничего сложного: подай, поднести, добеги и подобное тому, однако даже столь однообразная работа способна вымотать. Нет, я никогда не жаловался на физическую форму, просто в кузнице работать не подушки таскать, да и притом делать всё надо быстро, что я не очень люблю. Но, наконец, настал долгожданный перерыв, и для начала я решил сделать небольшую передышку, поэтому пошёл на маленький задний дворик при кузнице. И встретил там того, кого сейчас видеть явно не хотел...

Видимо, задний двор был местом обитания Иглиса, и сейчас он находился именно там, шагах в двадцати-тридцати от меня. Оголённый по пояс, с копьём в руках он отрабатывал какие-то приёмы и был настолько погружён в сие занятие, что снова не заметил меня. Да и я сам невольно загляделся. Сначала движения парня казались неуклюжими и больше походили на кривляния, но чуть позже он показал настоящий класс: вот замах, удар по мишени, резко выдёргивает копьё, делает разворот, перекидывая его в другую руку, и бьёт снова. И при всём этом двигался он настолько быстро, что я едва успевал уследить за ним. Иглис делает новый замах и тут боковым зрением замечает меня, в непонятках поворачивается ещё раз, роняя копьё. А у меня в мыслях проносится лишь «ой», и я в сей же миг срываюсь с места, готовясь уноситься прочь.

— Эй, ты! — слышу вдогонку, и после раздаётся плеск, отчего я непроизвольно остановился, чтобы оглянуться.

Глазам моим предстала следующая картина: в небольшом пруду, расположенном чуть поодаль от места тренировок, бултыхается мой неудавшийся преследователь. Я не мог сдержать накативший на меня приступ смеха, потому едва ли не катался по полу от одного лишь вида Иглиса: он, мокрый и злой, сверлил меня гневным взглядом; длинные светлые волосы, заплетённые в хвост, теперь были чем-то похожи на шерсть мокрой прилизанной кошки, а в дополнение на его голове красовались длинные нити водорослей.

Паренёк с некой брезгливостью снял их часть с себя и попытался выбраться из пруда, пока я по-прежнему заливался хохотом. Так и не заметил, как он уже настиг меня и присел рядом.

— Это не смешно, — обижённо пробурчал он, нахмурившись и поглядывая в сторону злосчастного пруда.

Я на миг прекратил смеяться, но, заметив на его волосах остатки водорослей, прыснул. Когда, наконец, меня отпустило, а бедняга Иглис уже отчаялся на возвращение моей адекватности, я принял вид серьёзный и рискнул, сохраняя его, убрать несчастную водоросль с парня. Он раздражённо хмыкнул.

— Вот надо было тебе улепётывать? Я... это... извиниться хотел, — сказал он, отводя глаза в сторону. Я молчал. И когда паренёк наткнулся на мой недоуменный взгляд, продолжил: — Ну, на меня иногда накатывает... Уж очень не люблю я отцовскую привычку говорить обо мне гадости всем, кого он только встретит. Я от этого прихожу в ярость. Прости, сорвался на тебе.

— А, да ничего... — с неуверенностью в голосе пробормотал я. — Никто такое не любит — неудивительно, что ты срываешься.

— Рад, что ты понял, — улыбнулся он. — А, кстати... я же до сих пор не знаю твоего имени...

— Точно, — хлопнул себя по лбу, — тебе-то я и не представился. Я Вадим, — и протянул руку.

— Вадим... Будем знакомы, — взгляд его сделался каким-то недоверчивым, но рукопожатие всё же состоялось. — А ты, случаем, не кочевник?

— Кочевник?

— Не знаешь, кто такие кочевники?

— Ну, кочевники — люди, которые ведут кочевой образ жизни, насколько знаю, — впервые я сомневался в собственных знаниях.

— Да, а ведь ты немало знаешь, — сказал Иглис, хлопнув меня по плечу. — Сейчас уже не так много рас помнят о кочевниках, а более молодые поколения попросту не интересуются. Думаю, если б не моя любовь к истории, я бы тоже не знал...

— А можешь поподробнее рассказать, что знаешь? — спросил я, он согласился.

И тогда Иглис поведал мне об устройстве этого мира. Ранее, примерно около ста лет назад, существовало десять рас и десять королевств, в которых они жили. И среди них выделялась одна жестокая и алчная раса — люди. Они жаждали всемирного господства, их королевство было самым большим из всех существующих, однако люди желали большего. Они захватывали и захватывали, но всегда им было мало. В те времена мир не был достаточно сплочён, и многие королевства враждовали друг с другом, потому большинству было неоткуда ждать помощи. Впрочем, между всеми королевствами существовало негласное правило: никто не имеет права владеть Сердцем. Сердцем в этом мире называли и по сей день называют цепь огромных гор, название их Кордис, что с забытого языка и переводится как «сердце». Назвали их так не только потому, что они располагаются в самом центре континента Сигилейва и даже не потому, что горы эти видны с любого его конца, хотя и поэтому тоже. Старое предание гласит, что там, где-то в этих горах, находится Великий Созидатель, являющийся основателем их мира. Время шло, и многие перестали этому верить, но никто так и не смел посягнуть на эти земли. Никто, кроме людей. Даже если бы какая-то пара стран встала на защиту священных гор, то они бы всё равно проиграли: люди, как самая древняя раса, были лучше вооружены и подготовлены. Королевство Курсель было первым из десяти держав, в котором началось изготовление огнестрельного оружия, в то время как остальные оставались далеко позади. Но проблема требовала немедленного решения, и оно было принято...

Девять королевств забыли свои разногласия и прошлые обиды, подписав договор о ненападении друг на друга и объединившись против их общего врага: Курселя. Так в 574-ом году началась самая жестокая и кровопролитная война — Кордисова резня, — название которой помнящие о ней до сих пор произносят с замиранием сердца и дрожью в голосе. Несмотря на многочисленные потери как со своей, так и с вражеской сторон Курсель не сдавался до самого его взятия. Над Сигилейвом всем в Победный день грянуло ура! Но не вся была заплачена цена: и после взятия Нордана, столицы Курселя, народ, которому сохранили жизнь, восстал; долгие годы велась борьба против выживших. Погибало и мирное население, и зачинщики хаоса; людей перестали считать разумными существами; они подвергались всяческим гонениям, и каждый был вправе убивать их, словно паразитов. И вот, когда людей осталось ничтожно мало, правители государств одумались и осознали, что именно натворили. С тех пор было проведено множество реформ, позволяющих людям жить более-менее спокойно. Существовало лишь единственное условие: они лишались права вести осёдлый образ жизни и не могли долго задерживаться в каких-либо королевствах. Конечно, не всегда их права и обязанности соблюдались: многие кочевники были арестованы за несоблюдение условия или убиты на улицах по причине лютой к ним ненависти, которую они сами и породили. Кочевников и по сей день недолюбливают, однако в большинстве случаев не задумываются о причинах, просто «так положено», и лишь немногие помнят о тех ужасах, что им довелось испытать. Нет, это необязательно была сама война, возможно, то был и послевоенный период: время разрухи, голода и нищеты.

Отныне существуют всего девять высших рас и девять государств, и лишь в редких источниках упоминают кочевников как грешников, переступивших все законы. Земли Курселя по общему соглашению было принято разделить между оставшимися державами. Также единогласным стало мнение, что следует запретить на Сигилейве использование всякого рода огнестрела, ибо как оружие он слишком опасен. И лишь особо богатые могли позволить себе иметь лицензию и само оружие, однако, впрочем, покупалось оно скорее как антиквариат, нежели для назначения.

Ну, а пока Иглис вёл свой рассказ, обеденный перерыв почти подошёл к концу. Оставалось всего минут десять-двадцать, но отведённое время мы так и не использовали по назначению. Я почувствовал, как в животе забурлило, а то было верным знаком, что пора бы и перекусить. Благо я всё ещё помнил дорогу к булочной, в которой работал Грим, а располагалась она неподалёку. За мной увязался и Иглис, к тому часу уже высохший и приведённый в порядок. Сладкий аромат выпечки чувствовался ещё за пару улочек до булочной, но останавливаться и принюхиваться банально не было времени. В самой же булочной запах стал куда приторнее, настолько, что, казалось, может закружиться голова, если будешь долго здесь находиться.

— Добро по... — начал Гримлард, поворачиваясь к нам от полки с булочками, но тут же остановился, — а, это всего лишь ты. Стой. А этот... Ты и его сюда притащил?! — завопил он, пальцем указывая на Иглиса. И в момент они оба начали сверлить друг друга взглядами ненависти.

— Ой, а вы знакомы, — с некой неловкостью пробубнил я.

— Ещё бы мне не знать этого самодовольного болвана, — сказали они синхронно и снова приготовились испепелять глазами.

Только сейчас я обратил внимание на милый прикид Грима: поверх его повседневной одежды красовался жёлтый в клеточку фартук с кучей нашивок в виде улыбающихся кексиков. И уже который раз за этот день я едва сдерживал смех. Парни ещё какое-то время выясняли отношения, а я пока выбирал, чем именно хочу перекусить, иногда спрашивая Грима: «Эй, а эти, третьи слева на второй полке вкусные?» — «Да ты, чёртов придурок, и в слона... А, третьи слева? Ну, вкусные... Так, ты... и в слона своей палкой не попадёшь!».

Сквозь открытую форточку доносились громкие обеспокоенные возгласы, и через раму был виден собирающийся разномастный народ.

— Эй, что там? — спросил Иглис, когда Гримлард отвлёкся на окно, проигнорировав его «поучительные замечания».

— Это плащи? Плащи вернулись! — слышалось с улицы. Мы вышли посмотреть, что собрало их здесь.

Толпа расступалась в стороны, уступая дорогу повозкам, лошадям с наездниками и просто пешим существам в длинных, буквально волочащихся по земле тёмно-бордовых плащах с непонятными чёрными символами. Народ шептался о чём-то, до меня доносились только отрывки, из которых невозможно было что-то понять. И я уже хотел расспросить об этих таинственных плащах парней, которые на удивление вдруг притихли, как вдруг колонна плащей остановилась. Один, что сидел верхом на лошади, оглянулся, снимая глубокий капюшон. У меня внутри что-то кольнуло, и я закричал, не помня себя: «Егор!» — и ринулся к нему. Гримлард, словно почувствовав неладное, схватил меня за руку и потянул обратно в толпу. Я вырывался и просил отпустить, смог выбежать вперёд и сделать несколько неуверенных шагов навстречу. Я был уверен, что это он: парень смотрел на меня с холодом в карих глазах, а его светло-русые волосы забавно вздымались на ветру. «Что случилось? Что за остановка?» — спросил кто-то из плащей. Егор перевёл взгляд вдаль, затем накинул капюшон и сказал: «Уходим. Быстро». И я бросился за ним, но тут земля под ногами затряслась, я потерял равновесие и едва не приложился головой о камень. Толпа запаниковала, все начали носиться в испуге, а после сели и прикрыли головы руками. Пытаясь подняться, я увидел стремительно отдаляющиеся тёмно-бордовые силуэты. Землю тряхнуло ещё раз, сильнее, из-за чего я повалился обратно и перекатился пару раз. Краем глаза я заметил, как огромный яркий столб света бьёт из горы Кордис в небо.

Что... происходит?..

Куда ты, Егор?..