Спаси мой мир

Время идёт стремительно, без остановок и задержек, и так уже миновала первая четверть. Даже не верится, что так много времени прошло с нашей первой встречи; не верится, что мы вообще начали общаться: такие разные и одинаковые одновременно... Да, во многом я и Егор были схожи, например, в увлечениях, но взгляды и мнения наши более чем просто отличались, однако мы всё равно сдружились, да так крепко, что отныне нас можно было назвать лучшими друзьями. И, я думаю, на этом можно было бы и закончить этот рассказ, своеобразную «историю одной встречи», но... раз я её начал, значит, всё не может оборваться так просто, не правда ли? А ведь всё это так бы и кончилось, если бы однажды наш уютный маленький мир не перевернулся с ног на голову...

Настал холодный ноябрь, закончились каникулы, и этим утром я снова шёл в школу. За ночь выпал снег, покрывающий тонким белым слоем тротуары и автомобили. Я был в приподнятом настроении, шёл в сторону станции, насвистывая какой-то незамысловатый мотивчик. На морозном воздухе изо рта клубами вырывался пар, поднимаясь вверх, к небу. Успешно добравшись до станции, я достал из кармана мобильный, посмотрел на время и стал ждать Егора, который должен был вот-вот прийти, но в конечном итоге так и не появился. Тогда я не придал этому особого значения, решив, что он попросту проспал. Сев в электричку, я набрал его номер, а в ответ услышал лишь монотонное «аппарат вызываемого абонента...». Дослушивать не стал, отключился и набрал ещё раз, но, как можно было ожидать, попытка вновь провалилась. И только теперь я начал волноваться...

Честно говоря, в последние дни каникул мы не виделись и никак не общались, потому как оба были заняты каждый своими делами, и теперь я абсолютно ничего не знал о нынешнем его состоянии. Впрочем, до последнего продолжал убеждать себя, что ничего не случилось. Так я добрался до школы и отсидел пару уроков, а Егора всё не было и не было. Я звонил ему на сотовый ещё несколько раз, однако поговорить мне с ним не удалось. Третьим уроком по расписанию была химия, которую вела наша классная, и в самом начале она, сделав небольшое лирическое отступление, сообщила нам:

— Анисимов Егор не будет ходить на занятия какое-то время. У мальчика трудные времена: недавно он лишился очень близкого ему человека, поэтому прошу вас поддержать его как-нибудь...

Внутри что-то сдавило; голова обессиленно опустилась на прохладную поверхность парты; ладони взмокли; руки сжали первое, что под них попалось. Я совсем не понимал, почему он не поговорил со мной, почему выключил телефон. Кто-кто, а я бы постарался помочь, неважно чем, да чем смог бы!.. Быть того не может, что он не хочет видеть никого...

— Вадим... — откуда-то сбоку послышался знакомый голос. — Вадим, эй. Ты как?.. Тебе плохо? — сосед по парте легонько коснулся моего плеча.

— Шестаков? Может, сходишь в медпункт? — спросила Ольга Николаевна.

Молча поднявшись со своего места, я вышел из класса и отправился в сторону медпункта. Руки дрожали; ноги казались ватными; зачастил пульс, отдаваясь где-то в голове; в глазах помутнело; стало невыносимо душно; и я думал, что вот-вот свалюсь на выложенный плиткой пол. Там мне сказали, что в таком состоянии лучше отдохнуть, и отправили домой. Просили кого-нибудь из класса проводить меня, но я отказался, сказав, что могу дойти и сам. Как только за мной захлопнулись двери школы, я метнулся с места и рванул в сторону дома Егора. Добежав до станции, остановился, чтобы сделать передышку, но дожидаться электрички не стал — бросился бежать сломя голову вдоль рельс и минут через двадцать-тридцать был у его дома. Только хотел набрать номер квартиры, как вдруг открылась дверь подъезда, и я забежал внутрь, потом вверх по лестнице до шестого этажа. Остановившись у двери, я чувствовал, как перехватывает дыхание, как меня всего трясёт. С нерешительностью я нажал на кнопку звонка, но никто не подошёл. Я жал на неё снова и снова, звонил на его телефон, стучал кулаками в дверь, но он словно не слышал.

Когда я уже отчаялся и облокотился на стену напротив двери, стараясь при этом не сползти на пол, из-за двери раздался тихий голос Егора:

— Чего тебе?

Подойдя к двери, я коснулся её ладонью и ответил вопросом на вопрос:

— Как ты?

Но он не ответил.

— Открой дверь, пожалуйста...

— Уходи, — голос друга казался мне нестерпимо холодным.

— Егор...

— Прошу тебя, уходи. Я хочу остаться один.

— Ты... уверен в этом? — взгляд мой совсем потух, и стало мучительно больно где-то внутри, глубоко в душе. Я искренне переживал за него... и не меньше боялся.

— Да, уверен.

— Я понял, уже ухожу, — я повернулся в сторону лестницы, добавил: — Не делай глупостей, — и ушёл.

Конечно, мне казалось, что безрассудно оставлять его одного там, в квартире, но я не мог сделать ничего, чтобы хотя бы просто поддержать. Был очевиден тот факт, что сейчас я не нужен ему, потому решил просто уйти. Чувство, бесспорно, на редкость омерзительное, саднящее. Оно закрадывается в самое нутро, туда, где и не разглядеть, и остаётся там надолго, периодически напоминания о себе, стоит отвлечься лишь на секунду. И именно в таком состоянии я пребывал весь оставшийся день. Уже под самую ночь оно вылилось во что-то особенно горькое, паскудное. Сидя за столом, я рассматривал рисунки в своём альбоме, преимущественно последние, например, тот, с видом на звёзды и... портрет Егора, что нарисовал в школе, а также многие другие, которые, впрочем, тоже не обошлись без него. Блестящий и живой взгляд, светлая и искренняя улыбка — таким он был до этого. Я думал о том, какое выражение лица у него могло быть, когда я пришёл, и мне становилось только паршивее. Честно сказать, я боюсь увидеть его подавленным, опустошённым...

Интересно, кем был для Егора тот человек, из-за которого он ушёл в себя, замкнулся?.. Он говорил, что из ближних родных у него только дядя и мать, остальные... Мать?..

«Моя мама работает скульптором, она верит в силу камней».

«Благодаря ей я начал рисовать».

«Она трудится не покладая рук, чтобы мы могли ни в чём себе не отказывать».

«Я думаю, что ей, наверное, грустно одной, поэтому мы проводим вместе много времени».

«Я очень люблю её, даже не знаю, каким бы я был, не будь её рядом».

...

«Недавно он лишился очень близкого ему человека...»

Воспоминания нахлынули на меня одно за другим. На глаза накатились слёзы, тонкая струйка сползла по щеке. Может быть, я не могу понять его в полной мере, ведь мне ещё не приходилось переживать сильных утрат; я жил в полной семье, где меня баловали, как могли. Однако даже я могу представить, насколько больно это может быть. Думаю, я бы чувствовал себя не лучше, потеряй я кого-нибудь из семьи или... его. Он стал мне поистине дорогим человеком, поэтому сейчас я чётко осознал, что просто обязан сделать всё возможное, чтобы вытянуть Егора оттуда, из этой мрачной бездны скорби и отчаяния.

Достав из ящика стола все нужные мне принадлежности, я перевернул альбом на чистую страницу, смахнул рукавом толстовки слезу, взял карандаш в руки и принялся к рисованию. В процессе работы на меня не раз вновь накатывало это саднящее чувство, в глазах мутило, но я старался не поддаваться эмоциям. После взял ещё один лист, ручку и написал несколько строк, потому как он, по всей видимости, слушать меня не будет.

Следующим утром я собрался и пошёл на учёбу, чтобы подготовить конспекты для друга. Примерно часам к четырём я уже стоял у его двери, всячески пытаясь достучаться и дозвониться до него, пока вновь не услышал за дверью:

— Зачем ты опять пришёл?

— Прости, я подумал, что должен сделать хотя бы что-то... Вот, принёс конспекты, чтобы ты не отставал, — произнёс я, демонстрируя перед глазком небольшую папку.

— Не нужно, — бросил он, и шаги за дверью начали отдаляться.

Я вытащил из рюкзака рисунок и записку, вложил в папку и положил на бетонный пол, сказав при этом:

— Я оставлю это здесь, — и снова ретировался.

«Чёрная мгла; белая фигура, утопающая в её черноте; а выше — яркие краски, тёплые и насыщенные. Они кружатся в настоящем вихре цветов, и лишь скромная белая рука тянется к нему, к утопающему».

Подобным образом прошла и следующая неделя. Я приносил Егору конспекты, слышал его раздражённое «уходи», шаги, но подчинялся, потому что знал, что, как только я уйду, он обязательно откроет дверь и заберёт их. На лицо наползала глупая улыбка, когда я раз за разом слышал звук открывающей двери и уже ставший привычным вздох. И, честно, я уже почти свыкся с мыслью, что мне придётся общаться с некогда лучшим другом только через дверь, но внутри всё равно что-то щемило, не давая мне окончательно смириться с этим. И тогда я решил, что нужно принимать решительные меры. Сначала я не приходил пару дней, думая, что лучше сделать, чтобы вынудить-таки его открыть мне, но на ум не приходило абсолютно ничего. На третий день я собрал все имеющиеся записи и пошёл к нему, намеренный попробовать поговорить. Егор встретил меня всё тем же равнодушным «уходи», и я уже было отчаялся, как вдруг решил стать более настойчивым.

— Может быть, всё-таки откроешь мне дверь? — я скорчил обидчивую гримасу.

— Нет.

— Тогда я буду сидеть под дверью... — и демонстративно вышел из его поля зрения.

— Иди домой, пожалуйста.

— Егор... я хочу поговорить с тобой. Не запирайся, прошу.

— Один...

— Что?

— Только один раз, — пробурчал он чуть слышно.

И, без утайки говоря, когда замок щёлкнул и в дверном проёме показался Егор, я не верил в реальность происходящего. Он жестом позвал меня внутрь, тут же закрывая за мной дверь. Был я по меньшей мере растерян, потому как совсем не ожидал, что такая спонтанная идея сработает, а то значило, что и не успел подумать даже, что именно буду говорить ему. Я оглядел Егора с ног до головы: волосы растрёпаны и торчат в разные стороны; под опухшими глазами красуются тёмные мешки; походка вялая, словно он долгое время таскал на себе тяжести и теперь разогнуться больно. Внутри снова что-то болезненно сжало. Таким же знаком Егор позвал меня в сторону кухни, когда я снял верхнюю одежду. Когда мы шли через коридор, мои нервы сдали: не знаю, что нашло на меня, я подошёл к нему сзади и обнял. Просто обнял, без лишних жестов и каких-либо слов. Парень встрепенулся, начал сопротивляться, но, скорее, инстинктивно, нежели от неприязни, и я не отпускал.

— Эй, отпусти меня, — завозмущался он.

— Нет. Слишком долго мне приходилось говорить с тобой через преграды, — и без того цепкая хватка стала крепче; я лбом прижался к его макушке, закрывая глаза, чувствуя запах его шампуня. — Как же я скучал, ты бы только знал... А переживал как! Как боялся за тебя, да просто места себе не находил!

Анисимов вырвался и предпринял попытку к бегству, отталкивая меня, но я схватил его за руку, потянул на себя, спиной прижимая к стене, держа его запястья. Он супротивился ещё какое-то время, я чувствовал, как он всем телом дрожал, словно мои прикосновения были болезненными, приносящими дискомфорт. Меня и самого трясло, я ощущал себя как минимум странно: разум затуманило, меня бросало в жар. Егор, видимо, осознав, что его потуги ни к чему не приведут, сдался, поднял на меня недовольный взгляд и замер, руки его опустились.

— Серые... — прошептал он.

В голове будто что-то щёлкнуло, и остатки здравого ума улетели в далёкие дали. Никогда не доводилось быть с ним в такой опасной близости. Я невольно подался вперёд, склоняя голову набок, закрывая глаза, легко и почти невесомо коснулся его губ своими. Егор освободил руки, тут же вцепляясь в меня, поддаваясь мне. Обняв парня, я коснулся его чуть увереннее, углубляя наш поцелуй, сминая его губы. И только когда я отстранился от него, осознал, что натворил. То же понял и Егор. Густо краснея, он смотрел то на меня, то по сторонам, явно напуганный и недоумевающий. Он с силой пихнул меня в сторону, вновь пытаясь убежать, и вновь я хотел остановить его. Парень вырывался пуще прежнего, я извинялся и оправдывался, как только мог, говорил, что сам не думал, что делал, однако Егор был настроен решительно. Сорвавшись, он выговорил всё, что, видимо, на самом деле обо мне думал, говорил, что не хочет никогда меня видеть, что мне лучше не появляться тут более, убираться ко всем чертям и подобное тому. А я пытался извиниться, готов был даже на колени встать, но он не слушал меня, и уйти всё же пришлось.

Совсем не помню, как добрался до дому, как прошёл в свою комнату и плюхнулся на кровать. Теперь я чувствовал себя ещё хуже, чем до этого. В горле словно застрял огромный горький ком, из-за которого даже дышать было в тягость. Чем я только думал?! Не должен ли я был поддержать его, помочь чем-нибудь? Я чокнутый придурок, хуже меня просто нет людей... Похоже, крыша моя уехала далеко, надолго и бесповоротно. Я не мог дать никакого отчёта своим действиям, мне казалось, что я действительно сошёл с ума. В конце концов, я целовал парня, да и не просто парня, а своего лучшего друга, с коим ни в жизнь бы так не поступил. Это шло в расход со всем: с моими взглядами, мыслями, с моей жизнью и со мной самим.

Чувство вины пожирало меня. Я чувствовал себя настолько паршиво, что совсем забросил учёбу. Вместо неё я приходил к Егору, несмотря на его просьбы не являться к нему больше. Я просто не мог найти себе прощения, я извинялся перед ним, но он говорил мне убираться. Тогда мне действительно приходилось сидеть часами под его дверью, ждать, пока он скажет хоть что-нибудь. Да, я знал, что он там, за этим самым куском металла, так же, как и я, сидит на холодном полу. Но мне не удавалось поговорить с ним, потому как каждый раз, когда я произносил хоть слово, Егор просил меня уйти. Он не желал даже слышать меня, но почему-то всё равно сидел под дверью и ждал, пока я уйду. Так прошла ещё неделя, а может быть и две: со счёта я сбился уже давно. Мне не хотелось верить, что всё потеряно, что одним глупым поступком наши и без того хрупкие, как оказалось, отношения разбились в дребезги. Я приходил вновь и вновь, и всё кончалось тем же. Тогда я решил, что, видимо, всё действительно кончено.

Этим днём я хотел в последний раз извиниться перед Егором и больше не доставать своим присутствием. Когда я добрался до квартиры, то стал привычно названивать в звонок и стучать. Думал, что сейчас он вот-вот появится и снова скажет ретироваться, но парень всё не подходил к двери. Значит, действительно больше не хочет видеть меня. Я иронично усмехнулся своим мыслям, прислонился к стене и сполз по ней, в душе лелея надежду, что сейчас он обязательно придёт. Однако шёл час, другой, третий — и ничего. Я не слышал ни его голоса, ни шагов. Не раз выходили соседи Егора, спрашивали, зачем я сижу здесь, хотя я и сам до конца не понимал причины, отвечал что-то невпопад, и они уходили. Так я досидел до самого вечера и, окончательно отчаявшись, пошёл прочь. Я беспокоился, всё ли с ним в порядке, оглядывался, выходя из подъезда, по дороге к своему дому, и случайно заметил открытое окно. Честно говоря, испугался, бросился туда, но, к счастью, ни бездыханного тела на земле, ни каких-либо следов не нашёл. Во мне горело странное, совершенно безрассудное желание, и я думал, что в тот момент готов был на всё. Полез по фасаду на шестой этаж. Знаю, я полнейший идиот.

Путь наверх, я вам скажу, был совершенно не простым, но мне, однако, удалось живым добраться до нужного окна. Зацепившись за раму, я посмотрел внутрь тёмного помещения, позвал Егора громко. Из глубины комнат послышался неразборчивый шум, затем быстрые шаги по коридору, а после из-за угла показался и сам Анисимов. Он, совершенно ошарашенный и не меньше испуганный, ринулся мне навстречу.

— Вадим, ты придурок! — крикнул парень.

И всё бы обошлось без происшествий, однако... Егор протянул мне руку, и когда ему до меня оставалась лишь жалкая пара сантиметров, я почувствовал, как из-под ног уходит опора. Я видел, как распахнулись глаза парня, как он пытался поймать меня, но не успел. А потом все внутренности будто бы сжались, и в то же мгновение я с криком рухнул вниз.

Тело, жизнь, наши отношения — всё рассыпалось  вдребезги, на тысячи осколков, которые мы никогда не соберём воедино.