Спаси мой мир

Сегодняшней ночью мне не спалось. Я чувствовал себя бодрым и энергичным — спать не хотелось совершенно. Пытался слушать музыку, почитать чего-нибудь занудного, но через несколько часов решил оставить попытки заснуть. Знал я себя прекрасно, а то значило, что если уснуть не получилось сразу, то сколько ни пытайся — не выйдет. Долго я сидел в душной тёмной комнате, сверлил потолок взглядом, не зная, чем ещё занять себя. На месте сидеть тоже не хотелось, конечно; я был полон энтузиазма, хотелось делать что-то, однако делать было совсем нечего. Затем начал расхаживать по комнате взад-вперёд, заведя руки за спину.

В конечном итоге... я не придумал ничего лучше, как пойти включить свет и сесть за альбом. Я любил рисовать, хоть выходило не очень. Сам творческий процесс доставлял мне какое-то удовольствие, сложно словами объяснить, но каждый раз, когда я заканчивал какой-то рисунок, то чувствовал себя очень противоречиво: я был счастлив, что, наконец, закончил то, во что вкладывался так долго, однако становилось и грустно. Почему? Я сам до конца не понимаю причину. Может быть, потому что жаль отпускать эту частичку себя. Но больше мне было печальнее от другого. Осознавал я это не сразу, лишь через какое-то время после завершения рисунка. Каждый раз я корпел над листом бумаги, а в моей голове кружила настоящая буря: яркая, насыщенная, живая... А на бумаге... всё словно замирало. Рисунок не казался мне живым — я думал, что выложился недостаточно хорошо, но раз за разом терпел подобную неудачу.

И сейчас я видел это особенно отчётливо. Пролистывая старые рисунки, я сконфузился. Признаться, это сильно расстраивало меня. Я не мог понять, почему не выходить то, чего я хочу, почему не могу вдохнуть жизнь хотя бы в одну свою работу. Это раздражало. Не раз я порывался бросить, закинул альбом в шкаф, но не продержался и недели. Рисование стало для меня чем-то очень важным, неотъемлемым, как будто часть меня. И действительно, я чувствовал себя «неполным». С тех пор, если мою дурную голову и посещала мысль оставить всё, забросить как можно дальше, на самую верхнюю полку, и больше никогда к этому не возвращаться, то я просто игнорировал сие желание, прекрасно осознавая, что так просто отказаться от этой части себя у меня не получится.

Резко встряхиваю головой, чтобы откинуть ненужные воспоминания, переворачиваю на чистую страницу альбома, беру карандаш, но тут же опускаю в бессилии: мысли мои так же пусты, как альбомный лист. Даже с кучей ненужного энтузиазма я не смогу нарисовать ничего, ведь нет самого главного — идеи. Забавно, что я лишь сейчас задался вопросом, что же именно собираюсь рисовать. Положил карандаш на стол и с томным вздохом встал со стула, подошёл к окну, чтобы открыть его: невыносимо душно. Отдёрнул штору, открыл окно и ахнул: кажется, я знаю, что нарисую.

Сколько себя помню, мне нравилось смотреть на ночное небо и спящий город. А сегодня вид был особенно прекрасен. В окнах домов почти нигде не горел свет, лишь в редких и далёких. Шёл мелкий дождь, омывающий улицы, погружённые в ночь и освещаемые только тусклым светом фонарей. Небо искрилось бесчисленными звёздами, очень яркими и красивыми. И капли... капли дождя сверкали и переливались в их свете. Я нехотя оторвался от созерцания сего пейзажа и побежал за альбомом, торопливо взобрался на подоконник и быстрыми штрихами карандаша стал делать набросок. Когда он был закончен, я хотел было приступить к дальнейшей детализации, но вновь мой карандаш замер за миллиметр от листа. А как это будет выглядеть в завершённом виде?.. Так же плоско и безжизненно? Вряд ли у меня получится передать всю эту красоту, тем более в карандаше. Простом... карандаше.

«А если... попробовать в цвете?» — посетила меня мысль. Если честно, работать в цвете я просто не умел. Пытался много раз рисовать и краской, и карандашами, и пастелью, да что только ни пробовал... Результат всегда огорчал меня: вот тут потекло, здесь расплылось и так далее. Соскочив с пригретого местечка на подоконнике, я направился к столу, открыл один из ящиков и извлёк на свет маленькую, давно забытую мною коробочку с акварелью, затем с грустью глянул в сторону настежь открытой створки окна: не дело будет рисовать так. Сложив все нужные мне принадлежности на столе, я метнулся к шкафу, открывая его и хватая с полок первое, что попадалось под руку, надевая это на себя. После я сгрёб всё мне нужное, включая наушники и телефон, который, кстати, послужит ещё и фонариком, тихо приоткрыл дверь, оглядываясь по сторонам, выключая свет. Уже в прихожей нацепил на себя куртку и надел обувь, вышел на лестничную клетку и направился вверх по лестнице. Несколько этажей; затем маленькая лесенка, ведущая на крышу; дверца, что прикрыта и небрежно замотана на проволоку. Последнее препятствие преодолено.

Я вышел на крышу и еле сдержался, чтобы не разинуть рот от накатившего удивления. Вид с крыши, несомненно, сильно отличается от того, что я видел через окно комнаты. Картина таких масштабов была ещё более поразительной. Я решил присесть рядом с дверцей, на небольшой выступ у стены под козырьком. К счастью, дождь не косой, поэтому тут всё ещё сухо. Открыв альбом на странице с наброском, я снова глянул на звёздное небо, далее на альбом и снова на небо. Хорошенько подумав, принял решение и выдернул лист, скомкал и бросил в сторону, под дождь, достал карандаш, телефон, наушники вставил в уши, запустил песню, ту самую, что слушал утром, поставил на повтор, включил подсветку и попытался ещё раз, с новым диапазоном. Как только закончил, достал коробочку акварели, высунул кисть под дождь и окунул её в краску.

Вернулся домой я через несколько часов, совсем озябший и уставший, но безмерно счастливый. Шея и спина болели от долгого пребывания в неудобной позе, руки и одежда испачканы краской, телефон окончательно разряжен, а я что? Я абсолютно доволен. Кажется, в этот раз всё действительно получилось. Я чувствую объём, я вижу: она живая, уверен. Сегодня... и впрямь замечательный день. Моя жизнь понемногу насыщается красками, словно этот рисунок. Я не переставал любоваться на него, но мне всё равно казалось, что чего-то не хватает. Нет, он куда лучше всех предыдущих моих творений, однако... кажется незаконченным. Сев за стол, взял в руки кисть и макнул её в чёрную краску, навис над рисунком и думал, что добавить. Возможно, я преувеличиваю, и на самом-то деле всё идеально, но лично я чувствую, что это не так. Может быть, слишком требователен к себе. Я не отрицаю эти варианты, нет. В такие моменты очень хочется спросить кого-нибудь, посоветоваться, но рядом абсолютно никого. Интересно, а будь здесь Егор... он бы оценил? Честно, я благодарен ему. Эти краски... Если бы не этот день, не эта встреча, я бы не смог. Правда.

«Он бы оценил?» — словно эхо в голове.

Чёрная капля свисала с кисти, пока я находился в прострации, и в конечном итоге плюхнулась на лист. Меня перекосило, и я чуть было не навернулся со стула. Прямо по живому. Прямо в центр. Теперь он... испорчен? Столько стараний испорчены одной кляксой? Подождите... Кистью осторожно делаю контур, затем закрашиваю чёрный силуэт. Добавляю ещё пару красок, отражение в воде на крыше. Не всё потеряно.

* * *

Крыша высокого дома; вид на сонный город; небо, полное звёзд; дождь, что сияет в их свете; лужи, в которых они отражаются; и он, одинокий тёмный силуэт, тонкий и хрупкий, стоит под холодным сентябрьским дождём. А я стою позади, с альбомом и кистью в руках, смотрю на него. Что он делает здесь в такое время? Где его зонт? Он вымок до нитки, наверняка простудится... Хочу крикнуть, позвать по имени, но не помню, как его зовут, совсем не помню. Иду вперёд, а в руках моих уже не альбом, а невесть откуда взявшийся зонтик. Но я совсем не думал, откуда он появился, я просто шёл к нему. Подошёл ближе, чтобы под зонтом мы уместились вдвоём. Парень поворачивается и смотрит на меня с недоумением в карих глазах. Таких знакомо карих... Ах, ведь точно... Спрашиваю, не продрог ли ты, но в ответ лишь отрицательно мотаешь головой, а самого трясёт, как осиновый лист. Ты совсем озяб, дурак. Подходишь ко мне вплотную, хватаешься за рукав куртки, смотришь прямо в глаза, смеёшься так по-детски искренне, говоришь, что тебе нравится серый... серый цвет моих глаз... И я ерошу тебя по мокрым русым волосам, ты улыбаешься мне так тепло и нежно, а потом произносишь почти шёпотом: «Я Егор, кстати».

* * *

Тело резко соскользнуло, и я приземлился на пол, больно приложившись головой. На столе трезвонит телефон: будильник, поставленный на утро. Похоже, за этим самым столом я и уснул. Но когда? Я помню, что сидел на крыше и рисовал, помню, как вернулся в комнату и сел за стол... А остальное было сном, получается? Я видел Егора на крыше... которого на ней быть не могло. Я поднялся, выключил будильник и стал глазами искать нарисованный мной вчера рисунок. Лежал он на углу стола, я взял его в руки и ахнул: в углу крыши, облокотившись на перила, стоит чёрный силуэт. Может ли быть, что я действительно видел его ночью? Или у меня галлюцинации...

Посмотрев на время, я осознал, что его у меня ещё целая куча. Обычно я ставлю несколько будильников, так как люблю поспать «ещё пять минут», которые в итоге совсем не пять. В этот раз, однако, пробуждение моё было достаточно суровым, поэтому спать больше не хочется... Я собрался, не забыв засунуть в рюкзак альбом, позавтракал, закрыл окно в комнате, к несчастью для себя обнаружив, что на улице вновь льёт дождь, и, на этот раз взяв с собой зонт, отправился в школу. Всё бы хорошо, но зонт был почему-то мокрый, и я ещё раз усомнился в том, что встреча с другом — просто сон. По дороге до станции я ужасно сожалел, что не поставил мобильник на зарядку, потому что теперь мне сулит день без любимой музыки. Утешали только слова Егора, который говорил, что в раннее время народу в электричках не так много. И тут же вспомнил, что могу встретить и его самого, что, собственно, на станции и произошло.

Мы вместе дождались электрички, в которой — о чудо — даже свободные места были. Там я рассказал ему о своём несчастье с разряженным сотовым, и тогда парень великодушно поделился со мной наушником, при этом подхихикивая и вспоминая вчерашний день. Ради смеху он поставил именно ту песню, которую слушал тогда, и я в принципе был не против, но когда следующей заиграла та, которую слушал я... В общем, ожидал я всякого, но не этого. Зато мы нашли ещё одну общую тему, каковую и обсуждали всю оставшуюся дорогу до школы.

Об уроках в общем-то рассказывать нечего, занудно, как всегда. Впрочем, о переменах я тоже не могу сказать много: просто говорили друг с другом, с одноклассниками, с коими, как оказалось, Егор общался довольно прохладно и ладил на удивление плохо. Сказал, что ранее был известен как ботан-жадина, не дающий никому списывать, да и просто не любил говорить с ними, объясняя это тем, что общего между ними нет абсолютно ничего. Я же поддерживал с классом неплохие отношения, как-то даже была компания, которой мы любили собираться вместе. В конечном счёте все, конечно, разбежались кто куда и теперь собирались очень редко.

Пожалуй, я могу рассказать больше об уроке истории, которого у нас не было по причине отсутствия в школе преподавателя. На этом уроке весь класс разошёлся по своим сторонам: кто-то, кто жил близко, пошёл домой, кто-то решил сходить в магазин и тому подобное. Мы с Егором тоже не стали оставаться со всеми, поэтому пошли прогуляться около школы. Сделали круг по территории и остановились у так называемого «заднего крыльца», оно же используется для поставки продуктов в столовую. Мы поднялись на него и устроились на пустых пластмассовых ящиках, что стояли штабелями у дверей. Я поведал Егору о своих ночных приключениях, вернее, об их части. Тему эту я начал с некой боязливостью, ведь точно не был уверен ни в том, что видел его тогда, ни в том, что не видел. Также продемонстрировал альбом с рисунками, в частности, тот самый.

— Ух ты! Потряса-а... Апчхи! — не успел договорить он. — Ой, прости... Это реально круто! Мне нравится. Особенно последний.

— Ты не простудился? — сказал я, глядя на него с беспокойством.

— Мм, да не должен бы...

И тут я замер. «Он вымок до нитки, наверняка простудится...» — звучало в подсознании.

— Слушай, ты же не гуляешь по ночам? Ну, холодно, всякое такое...

— Нет, что ты, — запротестовал парень, — моя мама строго относится к этому, я бы даже при желании не ушёл бы никуда... Ах, кстати! — он хлопнул себя по лбу и извлёк из сумки... альбом. — Раз ты показал мне свои рисунки, то теперь и мой черёд.

— Тоже... рисуешь? — спросил, принимая из его рук тоненький альбомчик и открывая его.

— Да, я ходил в художественную школу, когда был помладше. Мама настояла на том, чтобы я попробовал... Хотя, она предлагала освоить скульптуру, — он засмеялся.

А я его уже не слышал, потому как замер ещё на самом первом рисунке. От моих его отличала яркость, насыщенность; он был полон разных мелких деталек, что, казалось бы, кружились в воздухе: я мог себе представить это, причём отчётливо. Я листал дальше и всё больше убеждался, что у Егора действительно есть талант к рисованию. Каждый рисунок был другого лучше: техника и качество заметно улучшались, образы становились более красочными и интересными. Вот он, настоящий художник...

— Ну как? — спросил он, когда я дошёл до последнего. А вот сам я не мог и слова вымолвить, только шевелил губами, пытаясь сказать что-нибудь.

— Ты... невероятный, — выдавил я. — Серьёзно, твои работы великолепны. Ты не пробовал показать их на какой-нибудь выставке?

— Нет... Всё это слишком личное, — он забрал альбом и убрал его в рюкзак, в свою очередь возвращая мой.

— Знаешь, ты мне столько рассказываешь и показываешь, несмотря на то что мы знакомы всего пару дней...

Он тепло улыбнулся.

— Ну, так и ты ведь тоже. Мне... действительно нравится проводить с тобой время. Столько общего, оказывается.

Прекрасно понимал, о чём он. Мне ещё никогда так просто не давался разговор с кем-то. Егор рисовал отлично не только на бумаге, но и на жизнях. В частности, на моей.

— А можно я тебя нарисую? — глядя то на него, то на альбом, задал вопрос я.

Сначала парень притих, наверное, думал, что сказать, и я почему-то был уверен, что сейчас он спросит, на кой это мне чёрт рисовать его, но, вопреки моим ожиданиям, Егор согласился. И снова эта его улыбка.

— Вот с такой лыбой и сиди.

Но его не расстраивали мои подколы, он смеялся, подкалывал в ответ, и это было словно дар свыше для меня. С ним я не боялся сказать лишнего, как это обычно бывало. Эх, не знаешь ты, приятель, сколько уже сделал для меня и продолжаешь делать...

Твоей кисти я доверю всё, что угодно.

Раскрасишь мою жизнь?