13
В тот же день
Вернувшись домой, я обнаруживаю на коврике у двери стопку писем. Я просматриваю их по пути на кухню. Ридерз дайджест, письмо из Лиги защиты кошек, флаер от компании по страхованию жизни, обещающий бесплатную серебряную ручку каждому, кто купит полис в течение следующих десяти дней. Вот и все, что осталось от маминой жизни.
Я пытаюсь не думать о Салли и о нашей ссоре, но ее злые слова прочно засели у меня в голове. Ты заблуждаешься. Вот что она сказала. Заблуждаюсь? Я смотрю на письма и думаю о моей счастливой ручке и о том, как Крис признавался мне в любви. Я всему этому верила: верила, что ручка меня защитит, что мы с Крисом родственные души, которым суждено всегда быть вместе. Я хваталась за эти убеждения, наплевав на здравый смысл, потому что не хотела взглянуть правде в лицо. Может, Салли права, думаю я, выкидывая флаеры в мусорное ведро; может, я и правда заблуждаюсь.
Голова раскалывается; сняв пальто, я открываю шкаф в поисках обезболивающего. Я слышу голос старухи. Сейчас ее крики звучат словно откуда-то издалека, но я знаю, что ближе к ночи станет хуже. Нужно сделать дыхательные упражнения, которые вроде как помогают бороться с тревогой, но я слишком напряжена. Я просто хочу успеть заснуть до того, как крики станут громче. Но еще рано – снотворное можно будет принять только через несколько часов. Поэтому я наливаю в чайник воды и, пока жду, когда вода закипит, глотаю две таблетки болеутоляющего. Таблетки застревают в горле; открыв кран с холодной водой, я подставляю голову и жадно глотаю. Поднимая голову, я чувствую, что рядом кто-то есть – за окном что-то движется. Выглянув наружу, я вижу у забора человека. В саду кто-то есть.
Стряхивая с рук воду, я подбегаю к задней двери. Меня пробирает дрожь. Дверь не заперта. Как такое возможно? Я была уверена, что закрыла ее, когда уходила, но я отвлеклась на поиски ручки.
Однако когда я выхожу на улицу, вокруг тишина, зловещая тишина, какая бывает перед взрывом. С бешено колотящимся сердцем я осторожно ступаю по дорожке, вглядываясь в кустарники.
– Эй, – зову я, дойдя до края сада, где у стены свалено в кучу множество разбитых цветочных горшков. – Кто здесь?
Но никто не отзывается. Кто бы здесь ни был, его уже нет. Встав на кусок старого кирпича, я выглядываю за ограду. На задней аллее, обрывающейся за домами, ничего не видно, кроме нескольких бесхозных мусорных контейнеров чуть вдали.
Спрыгнув на землю, я направляюсь к дому; по пути мне приходит в голову мысль позвонить в полицию, но все произошло так быстро, что я не смогу предоставить им никакого описания. Я даже не знаю, кто это был – мужчина или женщина.
Нет, лучше не заморачиваться с полицией, решаю я, лучше просто вернуться в дом и убедиться, что все заперто. Наверное, кто-то из детей. Но когда я уже подхожу к задней двери, что-то попадется мне под ноги. Посмотрев вниз, я вижу маленький стеклянный шарик. Точь-в-точь как те, которыми мы с Салли играли в детстве. Помню, у меня была припасена целая куча таких шариков в старой жестяной банке. Я наклоняюсь, чтобы его поднять. Он очень красивый, и мой внутренний ребенок на секунду засматривается на окруженный стеклом нежно-голубой узор в форме глаза. Рассматривая шарик, я чувствую, что в кармане вибрирует телефон.
Вытащив его, я вижу на экране имя Пола. Сообщение. Щелкнув на него, читаю:
Слышал, ты навестила нашу пациентку. Как насчет выпить? На случай, если вдруг захочешь присоединиться, я буду в Корабле на набережной в 8. И спасибо, что попыталась, Кейт. Я знаю, это много значит для Салли, даже если она сама этого не осознает. П.
С шариком и телефоном в руках я захожу в дом и тщательно запираю за собой дверь, раздумывая, хочу ли присоединиться к Полу. Он точно захочет поговорить о Салли, а мне нечего ему сказать. Но затем я представляю, как проведу целый вечер в этом паршивом доме, и идея выйти прогуляться уже не кажется такой уж плохой. Положив шарик в чемодан, я поднимаюсь на второй этаж, чтобы переодеться во что-нибудь более подходящее. Хватит на сегодня привидений. Бокал прохладного вина, дружеский разговор и несколько часов обычной жизни мне сейчас точно не повредят.
Пол сидит за низким деревянным столом спиной к залу и, запрокинув голову, пьет пиво. Я пересекаю залитый теплым приглушенным светом бар и легонько похлопываю его по плечу.
– Привет, – поворачивается он. Поднявшись со стула, приветственно целует меня в щеку. – Что будешь?
– Нет-нет, – отвечаю я. – Сегодня я угощаю.
Улыбнувшись, Пол садится обратно за стол; я направляюсь к барной стойке за напитками и чувствую, что он на меня смотрит. Наверняка все его мысли сейчас о Салли, о том, как мы с ней поговорили; он волнуется. Даже не сомневаюсь.
Когда я возвращаюсь с напитками, он выглядит задумчивым.
– Не переживай, я не собираюсь выпить всю за раз, – говорю я, ставя на стол бутылку белого вина. – Просто дешевле купить целую бутылку, чем заказывать бокал за бокалом.
Я протягиваю ему пинту пива.
– Все хорошо, Кейт, – заверяет меня он, глядя, как я наливаю вино. – Тебе не нужно оправдываться. Просто кто-то умеет пить, а кто-то, не будем уточнять кто, – нет. За наше здоровье.
– За наше здоровье.
Отхлебнув немного пива, Пол ставит стакан на стол.
– Класс, – говорит он и, закатав рукава, подается вперед.
– Ага, – отвечаю я, делая глоток вина. Ноги покалывает. Наверное, это все морской воздух.
Когда Пол снова поднимает стакан, на его руку падает свет. Кожу покрывают ярко-красные неровные рубцы, словно кто-то полоснул его ножом. Заметив, куда я смотрю, он резко опускает рукава. Я решаю не спрашивать.
– Так странно снова здесь очутиться, – говорю я, окидывая взглядом бар у него за спиной. – Ничего не изменилось.
Из-за низкого потолка и тусклого света мне кажется, словно я оказалась в жилище отшельника где-то глубоко под землей. Корабль – самое старое здание в Херн Бэй, построенное еще в период Наполеоновских войн, тогда оно служило убежищем для моряков, скрывающихся от французов. Я представляю, как они прятались в темных расщелинах, пытаясь хоть на время убежать из этого жестокого мира. Мой отец любил здесь выпивать. Я представляю, как он каждое воскресенье сидел в этом баре, сжимая мускулистой рукой, привычной к разделке туш, кружку пива, пока в нескольких минутах ходьбы его жена и дочери играли на пляже в старую игру. Это было папино укрытие, думаю я про себя, глядя, как официантка за барной стойкой зажигает толстую восковую свечу и ставит на окно. Его мавзолей.
И затем я вижу Рэя. Сидит спиной к стене на месте отца, в самом конце бара. Он кивает мне и поднимает кружку пива. Улыбнувшись, я машу ему.
Пол смотрит на меня.
– Кто это?
– Да так, просто старый друг моего отца.
Пол прищуривается:
– Никогда его раньше не видел. Он из местных?
– Да, рыбак, – отвечаю я. – Он уже много лет здесь постоянный посетитель.
Повернувшись к нам спиной, Рэй болтает с молодым барменом; глядя на него, я чувствую, как меня пронзает резкая боль. Почему папа меня не любил, думаю я, за что он меня так ненавидел?
– Хочешь об этом поговорить? – прерывает мои мысли Пол. – О встрече с Салли? Когда я вернулся, она была вся на взводе.
– Тут не о чем говорить, – отвечаю я, радуясь возможности отвлечься. – Я попыталась обсудить с ней ее пьянство, но она и слушать не желает. Только злится и ругается. Боюсь, у меня не получится до нее достучаться.
Он вздыхает, и я чувствую, что он разочарован. Я ему искренне сочувствую. Он явно был не готов связать свою жизнь с такой семейкой: со всеми нашими зависимостями, горем и тайнами.
– Знаешь, какой невероятной она была, когда мы только познакомились, – повернувшись ко мне, улыбается он. – Веселой и жизнерадостной. Мне нравилось, как легко она шла на контакт. Потому что сам я всегда был тихоней. Она помогла мне преодолеть мою застенчивость.
– Да, она была настоящая оторва, – отвечаю я, вспоминая, как звонкий голос Салли разносился по дому, когда она шумно возвращалась из школы. – Она никогда не унывала и всегда видела в людях только хорошее, даже в нашем отце. Точнее, в первую очередь в нем.
Пол кивает.
– При этом она никогда о нем не говорит, – замечает Пол. – Ни разу. Стоит мне поднять эту тему, она сразу замолкает.
– Они были очень близки, – говорю я. – Когда он умер, она очень убивалась. Тогда-то ее и понесло. Спустя всего пару месяцев после его смерти она забеременела.
– Нелегко ей пришлось, – тяжело вздохнув, говорит он. – Трудно заботиться о ребенке, когда ты сама еще ребенок. Она пытается спрятаться за маской холодности, но я вижу ее насквозь. Я знаю ее, как никто другой, и вижу, что она сломлена. Моя старая матушка говорила мне, что в детстве я всегда пытался все починить, всем помочь, и то же самое с женщинами. Меня всегда привлекали женщины, которых нужно спасать.
Вдруг кто-то роняет стакан, и от грохота мы оба вздрагиваем. Тяжело дыша, Пол прижимает руки к груди. В кои-то веки я не чувствую себя слабачкой.
– Все хорошо, – говорю я, касаясь его предплечья. – Всего лишь стекло.
– Знаю. – Он выдергивает руку и потирает ее. – Я сейчас весь на нервах. Извини.
– Тебе не за что извиняться, – говорю я, делая глоток вина. – Я понимаю, насколько тебе сейчас тяжело.
– Спасибо, Кейт, – отвечает он. – Спасибо, что вернулась. Кроме тебя у нее никого больше не осталось.
– У нее все еще есть Ханна, – замечаю я, поставив бокал на стол. – Что бы там ни случилось, она не должна сдаваться. Для этого ей и нужно поправиться, не для тебя или меня, а чтобы помириться с дочерью.
Его лицо бледнеет.
– Прости, Пол. Я знаю, как тяжело тебе об этом думать. Ведь у вас с Ханной тоже были хорошие отношения.
– Ха. Настолько хорошие, насколько это вообще возможно с неугомонным подростком, – отрешенно смеется он. – Ей было тринадцать, когда мы с Салли начали встречаться. Помнишь, они тогда жили с вашей мамой?
– Да, – улыбаюсь я. – Помню, как Салли позвонила мне и сказала, что познакомилась с офигенным парнем, которого увидела из-за решетки сада; я тогда решила, что у нее поехала крыша, потому что, насколько я помнила, единственным нашим соседом был чувак по имени мистер Мэттьюз, и ему было за девяносто.
Пол смеется.
– Твои родители ведь купили этот дом? – спрашиваю я.
– Ага. Старика Мэттьюза отправили в дом престарелых, и его сын продал дом нам, – говорит он. – Это было в девяносто четвертом, почти сразу, как ты уехала. Родители несколько лет там пожили, а потом умерли почти сразу друг за другом.
– Мне жаль.
– Они прожили долгую и счастливую жизнь. Этот дом был для меня одновременно радостью и проклятием. Мне никогда не нравился Херн Бэй. Он всегда наводил на меня тоску. Родители каждый год тащили меня сюда на праздники, а мне просто хотелось остаться дома в Бетнал Грин и потусоваться с друзьями. Но мама с папой обожали это место. Они всегда говорили, что хотели бы здесь состариться, и вот их мечта сбылась.
– Странно, что ты решил тут остаться, если тебе здесь так не нравилось, – говорю я, наливая себе еще вина. – Мог бы продать дом. Что заставило тебя осесть?
Он улыбается и чуть подается вперед; его взгляд затуманен алкоголем и тусклым светом.
– Салли, – тихо говорит он. – Салли все изменила. Я уже решил, что дом буду сдавать, а сам остановлюсь в лондонской квартире, но затем, показывая агенту по недвижимости сад, услышал свист. Я повернулся и увидел ее. И все мои планы полетели в тартарары.
Он делает глоток пива. Я вижу, что ему непросто об этом говорить.
– Она так радовалась, – вспоминаю я. – Сказала, что ты похож на Лиама Нисона, только поменьше ростом.
Поперхнувшись, он вытирает рот рукой.
– Лиама Нисона? Она издевалась?
– Думаю, она просто была счастлива.
– Да, мы были счастливы, – кивает он. – Но я с самого начала видел, что у нее все мысли о Ханне. Ох, чего уж только эта девчонка ей не говорила. Помню, как я впервые пришел к Салли на воскресный обед. Мы только-только добрались до второго, когда между ними разразился бурный спор. Не помню, из-за чего все началось – может быть, Ханне показалось, что в картошке слишком много соуса, не знаю, но я такого не ожидал. Знаю только, что если бы я назвал мою маму так, как Ханна называла Салли, мне бы не поздоровилось. Но она была не моя дочь, не мне было ее отчитывать.
– Как думаешь, может, всему виной алкоголь?
– Возможно, – отвечает он. – Хотя мне кажется, проблема была немного другого плана.
– Выпив, люди становятся вспыльчивыми, – говорю я, вспоминая, каким разгневанным становился отец после попойки.
– Оглядываясь назад, я понимаю, что смотрел на все сквозь розовые очки, – говорит Пол. – Думаю, я просто хотел видеть в Салли самое лучшее.
– Мы все хотели. – Я опустошаю бокал и, не задумываясь, наливаю еще.
– Именно твоя мама в конце концов и сказала мне, что Салли пьет. Думаю, она решила, что я должен знать, – говорит Пол. – Она рассказала, что, когда Ханна была маленькой, Салли таскала ее с собой по пабам и заставляла ждать на улице, пока сама напивалась.
Я киваю, вспоминая мамины лихорадочные звонки, когда она испуганным голосом говорила, что Салли с Ханной опять пропали. И потом перезванивала, чтобы сообщить – они нашлись и Салли опять напилась.
– Но это было до того, как она встретила меня, – говорит Пол. – Я убедил себя, что я ее вытащил, что она не примется опять за свое. С Ханной это помогло. Узнав, что ей пришлось пережить, я стал относиться к ней менее строго. И Салли сказал сильно на нее не наезжать. После этого все наладилось. Мы с Ханной хорошо поладили и даже начали жить, как нормальная семья. Это было прекрасно.
Его голос обрывается, и он сжимает руки вместе.
– Я помог им съехать от твоей мамы, и мы купили дом в Уиллоу Эстэйт. Салли на тот момент еще работала в банке, и денег нам более чем хватало. Но потом все пошло наперекосяк.
– Что произошло? – Я вдруг осознаю, что никогда не спрашивала Пола, как он все это видит. Я знала об этом только от мамы.
– Ну, Ханна начала спрашивать про своего настоящего отца, но Салли и слушать не желала. Думаю, она боялась, что вся эта история разобьет Ханне сердце. Но я говорил ей – это вполне естественно, что она хочет увидеть своего отца. Будь я на ее месте, тоже хотел бы знать, кто мой отец. Я думал, все устаканилось, но однажды вечером вернулся домой и застал Ханну в слезах. Видимо, Салли увидела, как та вбивает имя отца в поисковой строке. Она взбесилась, наорала на Ханну и наговорила ей кучу всяких гадостей.
– Каких гадостей?
– Ой, ты же знаешь Салли, если ее накроет, – отвечает он, вскинув брови. – Она сказала Ханне, что этот парень, ее отец, хотел, чтобы она сделала аборт. Наверное, так и было, но не стоило этого говорить. Ханна была безутешна. Понятное дело, любому человеку было бы неприятно узнать, что отец хотел от него избавиться.
– Он же был еще ребенком, когда все это произошло, – говорю я. – Всего лишь подросток, того же возраста, что и Салли. Вскоре после этого его семья переехала. Думаю, на аборте настаивали его родители.
– Хороша семейка, – замечает Пол, делая глоток пива. – Как можно быть таким бесхребетным?
– Наверное, они думали, что поступают правильно, – отвечаю я. – Как я уже сказала, он был еще ребенком. Как бы там ни было, они не оставили адреса, чтобы Салли не могла с ними связаться, когда родится Ханна. Сомневаюсь, что Ханне удалось бы найти его по Интернету.
– Да, но Салли здорово перепугалась, – говорит Пол. – Ей засело в голову, что Ханна найдет отца и уедет от нее. В ней проснулась ревность. Она снова стала много пить, и тогда-то и начала проявляться ее темная сторона.
– Темная сторона?
– В ней словно умещались два разных человека, – заплетающимся от алкоголя языком отвечает Пол. – Сейчас она говорит мне, как сильно меня любит, а потом раз – и ведет себя как чокнутая.
– Имеешь в виду – начинает буянить?
– Что? Нет, не совсем, – коротко отвечает он.
– Пол, мне нужно знать правду, – наклоняюсь я к нему. – О Салли и о том, что с ней происходит. Я видела твою руку. Это она сделала?
Обхватив голову руками, он вздыхает.
– Пол, прошу тебя.
– Ладно, да, – поднимает он голову. – Да, она. Теперь довольна?
– Конечно же, не довольна. Это ужасно.
– А теперь представь, каково мне? – говорит он. – Я мужчина. Я должен быть в состоянии за себя постоять. – Избегая моего взгляда, он смотрит в стакан.
– Что произошло?
– В этом нет ее вины, – понижает он голос, чтобы никто из окружающих не слышал. – Это случилось пару недель назад. У нее закончилось вино, и я застукал ее с ключами от машины в руках, когда она возвращалась из винно-водочного. Я выхватил ключи и сказал, что она сошла с ума ездить в таком состоянии, что она могла кого-нибудь задавить. Она была так пьяна, что уронила бутылки, и тогда у нее сорвало крышу. Она схватила одну из бутылок и набросилась на меня, не выставь я руки, попала бы по лицу.
– Боже, – выдыхаю я. – Почему ты мне не сказал?
– Я думал, что справлюсь, но если честно, той ночью я здорово перепугался. Мне до сих пор страшно. Я не знаю, на что она способна, когда пьяна.
Пока Пол опустошает стакан, я непроизвольно смотрю на его руку и думаю, что еще он от меня скрывает.
– Пол, думаешь, она могла тронуть Ханну? Физически?
Поставив стакан на стол, он мгновение смотрит на меня.
– Только честно.
– Не знаю, – вздыхает он. – Если бы ты задала мне этот вопрос год назад, я бы над тобой посмеялся и ответил, что Салли никогда не обидит своего ребенка. Но после той ночи с бутылкой… Она была словно другой человек, Кейт, как чудовище. Я еще никогда не видел такого гнева.
Я киваю. Он, может, и не видел, а вот я видела. Он словно описывает отца. Я вспоминаю, как сжималась от страха у себя в комнате после очередной порки, слушая, как он избивает напуганную до смерти маму. Это могло длиться часами. А на следующий день я спрашивала Салли, слышала ли она, и она смотрела на меня так, словно я несу чушь.
– Тебе нужно еще выпить, – говорю я Полу, касаясь своей рукой его. – Повторить?
Когда я возвращаюсь от барной стойки, Пола нет, но его пальто все еще висит на спинке стула. Поставив стакан с пивом на стол, я делаю долгий глоток вина. Бутылка почти опустела. Забавно, как быстро выпивка может снова войти в привычку. Я думаю о Салли и обещаю себе, что завтра же брошу. Подняв голову, вижу Пола, петляющего между столиков.
– Прости, – садится он на место. – Отошел в уборную.
– Будем здоровы, – поднимаю я бокал.
– Будем, – отвечает он. – Спасибо за пиво.
Я опустошаю бокал и наливаю еще. Я хорошенько захмелела. Завтра завяжу, a сегодня буду наслаждаться этим теплым, приятным ощущением. Такое чувство, словно я спряталась в коконе, где меня ничто не достанет: ни кошмары, ни голоса, ни воспоминания о нем.
Пол рассказывает что-то про свою работу, но я уже не слушаю. Я ухватываю лишь обрывки фраз – Кале, документы, мигранты – и издаю сочувствующие звуки, когда он рассказывает о предстоящей сорокавосьмичасовой забастовке водителей грузовиков во Франции.
Покачивая вино в бокале, я чувствую, что бар перед глазами слегка кружится. Мне нравится это чувство.
– Подниму всех на уши… Придется работать допоздна.
Пока он продолжает рассказывать, я отпиваю еще вина, а затем еще и еще, пока его голос не сворачивается вокруг моей головы в причудливую змееподобную спираль, приковывающую меня к прошлому. Я знаю, что из другого конца бара на меня смотрит Рэй, и вдруг чувствую себя семнадцатилетней девчонкой, потягивающей вермут и лимонад в компании какого-то странного парня, пока за мной следит друг отца. Но где-то в глубине подсознания я знаю, почему пью. Я думаю о нем.
– Где же ты, Крис? – шепотом говорю я кружащемуся бару, и на мгновение мне кажется, что он стоит у барной стойки, рядом с Рэем, но видение тут же рассыпается, и я снова вижу Пола, который говорит, что, если забастовка затянется, «из Дувра будет не уехать, придется там заночевать».
– Ха. Из Дувра будет не уехать, придется там заночевать. Ты уже ямбом говоришь. – Голос у меня совсем пьяный, я чувствую, как заплетается язык. – Из Дувра будет не уехать… Гениально.
Я уже хочу поднять бокал за Пола, забастовку водителей и прелести Дувра, но промахиваюсь, и под рукой у меня растекается теплая жидкость.
– Эй-эй, осторожно! Пора вызывать такси.
Где-то далеко, на задворках сознания, я сквозь бренчание слышу, как Пол куда-то звонит. Затем чья-то рука обхватывает меня за талию, в лицо бьет порыв холодного воздуха; оказавшись на земле, я на животе ползу в сторону мужчин. Во рту у меня кровь, сгущающаяся и мешающая дышать. Затем воздух пронзает звук выстрела. Я наклоняю голову, закрываю глаза и начинаю считать и, когда я их открываю, вижу его лицо.