12
Среда, 15 апреля 2015 года
В начале четвертого я подъезжаю к дому Салли. На улице ни души. Она живет в одном из тех новых микрорайонов, где каждый дом похож на соседний. Улица заканчивается тупиком, и дом Салли расположен прямо посередине, с обеих сторон окруженный зданиями. Я стучу в дверь и жду, чувствуя, что на меня будто уставились тысячи глаз.
Никто не отвечает, но я знаю, что она там. Где ей еще быть – Пол говорит, она не выходит из дома. Я стучу повторно, на этот раз громче, но ответа все нет. В конце концов, наклонившись, я кричу ее имя в отверстие для почты:
– Салли, это Кейт. Можно войти?
В коридоре тишина; никаких признаков жизни. Захлопнув отверстие для почты, я выпрямляюсь и замечаю женщину, идущую к соседнему дому.
– Она не ответит, – приблизившись, говорит она. – Можете сколько угодно долбить в дверь и орать, она не выйдет.
Я смотрю на нее. Тучная женщина с коротко подстриженными опрятными седыми волосами. Ее блузка с ярким орнаментом напоминает мне мамину, но в этой женщине нет ни капли маминого добродушия. Скрестив руки на груди, она смотрит на меня оценивающе.
– Я ее сестра, – говорю я ей. – Она знает, что я приду. Я могу подождать.
– Она выходит только ночью, когда темно, – продолжает женщина. Качает головой и вздыхает, словно нет страшнее греха, чем выходить на улицу ночью. – Выглядывает, когда думает, что ее никто не видит, – говорит женщина. – Но я вижу. До чего же она себя довела. Одежда грязная, на голове бардак; еще и за руль садится в таком-то состоянии. Говорят, она только и делает, что пьет. Я даже с ее партнером разговаривала, как там его?
– Пол, – подсказываю я, не отрывая глаз от двери.
– Пол, точно, – кивает женщина. – Но его дома-то почти не бывает, и он не знает того, что знаю я. Говорит, у нее депрессия, но он не видит, как она возвращается на машине с полными сумками бутылок. Депрессия? В мое время это называлось по-другому и добром это не заканчивалось. Говорите, вы ее сестра? Что-то я вас тут раньше не видела.
– Я живу в Лондоне, – объясняю я, пытаясь скрыть нарастающее раздражение. – Я часто в командировках. Ладно, извините, что потревожила вас своим стуком, все нормально. Обойду дом с другой стороны – может, она в саду.
Но женщина не замолкает. Она начинает рассказывать мне, в каком состоянии находится сад последние пару месяцев.
– Извините, но мне пора, – прерываю я ее на полуслове. – Я нужна сестре.
Она что-то ворчит себе под нос, а я иду по тротуару и открываю боковую калитку. Когда я захожу в сад, у меня перехватывает дыхание. Женщина была права. Состояние то еще. Все заросло сорняками, повсюду валяются обломки мебели. Не понимаю, почему Пол не приведет все в порядок? Он ведь тоже тут живет. Ему же явно такое не по душе? Но, похоже, Пол не вмешивается. Я вспоминаю его бледное, уставшее лицо, когда он приехал, чтобы отвезти меня к юристу. Сейчас, когда я вижу это запустение, все становится на свои места. Это не дом.
С трудом отыскав тропинку, ведущую на задний двор, я иду по ней до веранды. Салли внутри. Сидит в кресле с неестественно прямой спиной и смотрит в сад.
Она так изменилась, что мне становится не по себе. С нашей последней встречи прошло несколько лет, и сестра подурнела. Очень сильно.
Немного помедлив, я поднимаю руку.
Она меня замечает, и ее рот открывается от удивления.
– Салли, – стучу я по стеклу. Я жестами прошу впустить меня, но она не двигается с места. Просто сидит и смотрит, словно не в силах поверить своим глазам. Я снова барабаню по стеклу, и наконец она произносит одними губами: «Открыто».
Я открываю дверь, и в нос мне ударяет крайне неприятный запах – смесь перезрелых яблок и пота. Салли сидит в грязном белом плетеном кресле в углу веранды. Ее сильно отросшие жирные светлые волосы сосульками свисают на плечи. На ней неряшливый розовый халат, и, подойдя ближе, я понимаю, что запах исходит от нее.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она, когда я закрываю дверь.
– Пришла тебя навестить, – отвечаю я. – Я только что была у юриста… по поводу мамы.
– Мама умерла, – бросает она, смотря мимо меня в окно. – Это ведь он тебя отвез?
Решив, что она имеет в виду Пола, я отвечаю, что да, он меня отвез. – А еще он отвез меня к ней на могилу и рассказал о похоронах, – добавляю я.
– Он всегда питал к ней слабость, – сухо говорит она. – Никак не возьму в толк, почему. Она говорила, что терпеть его не может, но она ненавидела все, что я люблю, не так ли?
– Не знаю, Салли, – отвечаю я. – Мама любила Ханну.
Она фыркает и подгибает колени к груди.
– Опять двадцать пять, – вздыхает она. – Так вот зачем ты пришла? Почитать мне нотации, как правильно воспитывать детей? Как же сильно ты заблуждаешься, Кейт. С самого детства.
Не обращая внимания на ее выпад, я оглядываюсь по сторонам в поисках места, куда бы присесть, но кроме старого облупленного кофейного столика здесь больше ничего нет. Поборов отвращение, я сажусь на краешек стола. Меня все еще немного мутит, а от запаха внутри веранды кружится голова.
– Ты же знала, что маме оставалось недолго. Почему не сказала мне об этом раньше, Салли? Почему ограничилась письмом по электронке? Могла позвонить, и я бы успела приехать.
Салли лишь пожимает плечами. Минуту мы сидим в тишине, после чего она отвечает низким голосом, еле ворочая языком от утреннего похмелья:
– Я не позвонила, потому что ты была в проклятом Тимбукту или черт знает где. Я знала только твою электронку.
– В Сирии! – со злостью говорю я, разом вспоминая все наши старые обиды. – Я была в Сирии.
– В Сирии. Как же я могла забыть, – язвит она. – И да, я понятия не имела, что она возьмет и откинет коньки, так что не могла тебя заранее предупредить. К тому же я знала, что на похороны ты все равно не приедешь, так к чему разглагольствовать? Ты сто лет тут не была. Все наше с тобой общение сводится к тому, что я вижу твое имя в газетах.
– Это несправедливо, Салли, – отвечаю я. – Да, из-за работы я часто куда-то уезжаю, но знай я, что маме становится хуже, я бы все бросила и приехала с ней увидеться. Ты знаешь, что это правда.
Она кивает, и я вижу в ее взгляде – она понимает, что зашла слишком далеко. Выпив, она всегда становится остра на язык, но действие алкоголя уже заканчивается, и скоро ее будут мучить угрызения совести. Все время одно и то же.
– Как вообще дела? – наконец спрашивает она. Молчание стало слишком гнетущим, и она пытается меня задобрить. Вероятно, скоро попросит купить ей выпить. – Выглядишь не очень.
Я смотрю на нее, на мою младшую сестренку, которую я все детство защищала, и на мгновение испытываю острое желание все ей рассказать. Слова почти слетают с языка, но затем я вижу ее дрожащие руки и передумываю.
– Все нормально, – отвечаю я. – Просто недавно переболела простудой.
– Это все твои поездки не пойми куда, – скривив губы, говорит она. – Кто знает, что ты могла там подцепить? Вечно по новостям что-то такое крутят. Что там недавно было? Эбола? Нужно быть осторожнее.
Я делаю глубокий вдох, пытаясь не раздражаться. Запах становится нестерпимым.
– Я здорова, – говорю я. – Просто немного устала.
Она пожимает плечами, и несколько мгновений мы сидим в неловкой тишине.
– Надо еще выпить, – говорит она, вставая с кресла. – Будешь?
– Мне бы стакан воды, – отвечаю я. – Если не сложно.
Я стараюсь сохранять дружелюбие, но голос звучит грубо. Однако Салли, похоже, не замечает.
– Пошли, – зовет она, шагая к двери.
Я следую за ней в гостиную. Здесь чище; на камине стоят вазы со свежими цветами, а на подлокотнике дивана лежит небольшая стопка бумаг. Видно, что Салли превратила веранду в свое логово, в укрытие. За всем остальным домом, похоже, следит Пол, и проваливаясь в мягкое кресло, я испытываю к нему прилив жалости. Как же ему, должно быть, одиноко в этом большом доме без детей и привидением вместо жены.
– Есть новости от Ханны? – спрашиваю я, когда Салли возвращается с напитками. Я заранее знаю ответ, но чувствую, что должна спросить. Она протягивает мне стакан воды, берет свою кружку с чем-то, по запаху подозрительно похожим на вино, и садится на диван напротив меня. Трясущимися руками подносит кружку к губам и жадно глотает.
– Есть только одна причина, почему Ханна могла бы выйти на связь или вернуться, – говорит она, прижимая кружку к груди. – Чтобы увидеть бабушку. Теперь, когда мама умерла, можно сказать, что Ханна тоже.
– Но Ханна не знает, что мама умерла, – говорю я ей. – Откуда?
– Это первое, что она спросила, когда позвонила в прошлый раз, – не слушая меня, с горечью продолжает Салли, – «Как бабуля?» Не «как у тебя дела? Извини, что заставила волноваться». Нет, ее интересовала только ее проклятая бабуля.
– Они были очень близки, – говорю я. – Ее можно понять. Она должна знать, что произошло. Мама бы хотела, чтобы она знала.
Салли трясет головой.
– Если бы ты только знала женщину, которую знала я, – говорит она. – Такое чувство, что у нас с тобой разные матери. Она превратила мою жизнь в ад. Что бы я ни делала, все плохо. Ты сдала все экзамены и стала известной журналисткой. Ты была ее любимицей. В то время как я только и смогла, что родить, но даже тут, по ее мнению, я умудрилась налажать по полной.
– У тебя есть Пол, – говорю я ей. – Он хороший человек.
– Да что ты знаешь?! – вспыхивает Салли. – Мы с Полом? Все кончено. Он теперь и дома-то не бывает. Видеть меня не может.
Я не могу больше смотреть, как она себя жалеет.
– Разве можно его в этом винить, Салли? Не так-то просто жить с алкоголичкой. Тебе ли не знать. Ты ведь в курсе, что есть места, куда можно обратиться за помощью?
– Ох, не наседай на меня, – говорит она, резко вставая с кресла. – Ты заявляешься спустя столько лет и думаешь, что можешь указывать мне, что делать? Мы уже не дети, Кейт. Я могу сама решить.
Взяв кружку, она идет на кухню. Я слышу, что она наливает себе еще, и сердце у меня сжимается.
– Так что насчет Ханны? – спрашиваю я, когда она возвращается. – Если бы ты попыталась с ней связаться, протянула оливковую ветвь, может, вы бы и помирились.
– Ха, – говорит она с ухмылкой, так похожей на отцовскую, что у меня по коже пробегают мурашки. – Думаешь, Ханне есть до меня дело? Не смеши меня. Она терпеть меня не могла. Заявила, что я сломала ей жизнь. Только этого мне не хватало, чтобы эта девчонка вернулась и начала все усложнять. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.
– Но она же твоя дочь, – возражаю я, делая глоток воды, чтобы успокоиться. – Ты ведь наверняка хочешь знать, что с ней все в порядке.
– Ох, не начинай! – кричит она, ударяя кулаком по диванному подлокотнику. – Все с ней нормально. Греется на солнышке на каком-нибудь проклятом острове. Мы знаем, что с ней все в порядке благодаря твоему большому расследованию, помнишь? Вот любишь ты совать нос куда не надо, Кейт.
Я делаю глоток воды; между нами снова повисает молчание. Она права: когда Ханна уехала, я и правда решила все разузнать, потому что, в отличие от Салли, я волновалась. Характер у Ханны, конечно, не сахар, но ей было всего шестнадцать, и она только начинала жить. Чтобы успокоиться, мне нужно было выяснить, где она. Салли и слушать меня не желала, поэтому я попросила Пола расспросить ее друзей. Сначала никто не соглашался с нами разговаривать – как это свойственно подросткам, они не хотели ее выдавать, – но потом кто-то одумался и дал нам адрес Ханны. Она жила в заброшенном доме в Брикстоне, поэтому я сказала Полу, что хочу поехать ее навестить, убедиться, что все в порядке. Когда я приехала, она выглядела довольно неопрятно, и к тому же сильно поправилась, но она заверила меня, что счастлива, что живет с друзьями и что рада уехать подальше от Салли. Ее можно было понять. Я дала ей сто фунтов и попросила быть на связи, но с тех пор больше ничего о ней не слышала. Я даже еще пару раз приезжала к этому дому, но они, вероятно, переехали. Когда я уже начала было волноваться, мне пришло письмо от Ханны, что она уехала на Ибицу работать торговым агентом.
– Но ты же могла промолчать, правда?
Я смотрю на Салли. Алкоголь начинает действовать, и из ее рта брызжет слюна.
– Обязательно надо было сказать, что это я во всем виновата со своей выпивкой, что это из-за меня она уехала. Ты просто копия нашей мамаши. Парочка двуличных лицемерок.
Резко встав, она идет на кухню. Возможно, мне пора. Я смотрю на часы: уже почти пять. Скоро вернется Пол.
– Мама сказала, что это все из-за меня, – говорит она, возвращаясь с новой порцией спиртного. – Что это из-за меня ее драгоценная внучка сбежала из дома, что я плохая мать. Ха, вот это смешно. Я ответила ей, что всему научилась у нее, у женщины, которая позволила своему ребенку утонуть. Я сказала, что это она – позор нашей семьи и что я никогда больше с ней не заговорю, до самой ее смерти. Что я и сделала.
– Как ты могла? Смерть Дэвида ее подкосила! – восклицаю я, глядя, как Салли плюхается на диван. – В ее письме…
– Каком письме?
– Мамином письме, – с заминкой отвечаю я. – Адвокат передал.
– Серьезно? Как мило, – невнятно говорит она. – А для меня было письмо?
– Не знаю. Думаю, раз тебе ничего не передали, значит, нет. – Я делаю еще один глоток воды, думая, как было бы славно, если бы мама сделала хорошее дело и оставила что-нибудь и для Салли тоже, хоть что-нибудь.
– Что ж, почему-то я не удивлена, – говорит она. – Боже, даже после смерти она ставит тебя на первое место. Невероятная женщина.
Она замолкает, чтобы хлебнуть из своей кружки.
– И что она написала в этом письме?
– Она написала, что хочет все объяснить, – отвечаю я, руки у меня дрожат. – Про смерть Дэвида, и почему именно она в этом виновата. Но я не понимаю, почему она захотела объяснить это только мне. Почему не написала письмо нам обеим?
– Потому что ты была ее любимицей, – говорит Салли, глядя на меня из под ободка своей кружки. – Она хотела, чтобы ты ей посочувствовала. А что я про нее думаю – на это ей было плевать. Я не оправдала ее ожиданий: еще бы, мать-подросток. Ты была для нее чертовой отдушиной, идеалом. Примером. Господи, ее драгоценная Кейт никогда бы не допустила смерти ребенка.
Она не отводит от меня глаз, словно обо всем знает.
– Мама была лгуньей, – продолжает она. – Это я знаю наверняка. А еще она была отвратительной, невнимательной матерью.
Пока она делает очередной глоток вина, я обхватываю голову руками. Терпеть становится невыносимо.
– Ох, прости, – говорит она. – Я тебя расстроила?
– Просто это все сейчас ни к чему, Салли, – отвечаю я, глядя на нее. – Вся эта злоба и язвительность. Да, мама совершила ошибку, но, боже, она за это поплатилась. Отец годами ее избивал, ночь за ночью, а ты видела все это и молчала.
Вдруг резко подавшись вперед, она мотает головой.
– Почему ты мотаешь головой? – спрашиваю я. – Это же правда. Я всегда за нее заступалась, сопротивлялась, а что делала ты? Просто молча наблюдала за происходящим, и это, я считаю, хуже всего.
– Знаешь что? – с угрозой в голосе говорит она. – Думаешь, ты идеальная, святоша хренова, которая ездит по горячим точкам и спасает людей? Не смеши меня. Понимаешь, Кейт, я кое-что о тебе знаю. Я знаю, на что ты способна.
– О чем ты?
Откинувшись назад, она закрывает глаза.
– Салли, о чем ты говоришь?
– Пошла вон из моего дома, – невнятно говорит она, не открывая глаз.
– Но…
– Оставь меня в покое. Слышишь? Отвали.
– Хорошо. – Я встаю и иду к выходу. – Я сдаюсь. По крайней мере, скажу Полу, что я пыталась.
Я выхожу через главную дверь и заплетающимся шагом иду по тротуару, прижав сумку к животу, словно щит. Не могу дышать. Мне нужно уйти отсюда, подальше от Салли и ее яда. Я пытаюсь выкинуть ее из головы, подумать о чем-то приятном, но ее голос звенит у меня в ушах, все громче и громче, и наконец я чувствую, что голова вот-вот взорвется, и я слышу только эти слова:
Кейт никогда бы не допустила смерти ребенка.