Правда в глазах.
Нуйора вышла на рассвете. Аонунг все еще стоял там, у ее порога, покрытый росой, будто окаменевший страж. При ее появлении он вздрогнул и поднял на нее глаза. В них была такая мука, такое раскаяние, что ее сердце, несмотря ни на что, дрогнуло.
— Говори, — сказала она. Ее голос был безжизненным. — Но если солжешь хоть в чем-то, я уйду. Навсегда.
Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.
— Я пришел к источнику смыть старую злость. Ту, что была во мне до тебя. Я был в своих мыслях, глубоко. Я не слышал, как она подошла. Первое, что я осознал — это ее губы на моих. И да... я замер. Не от желания. От... от абсолютного, животного непонимания. Как будто на меня напала рыба, говорящая на моем языке. Это длилось мгновение. Одно дыхание. А потом я оттолкнул ее. И тут же услышал твой крик.
Он сделал шаг вперед, но не приблизился, давая ей пространство.
— Ты спрашиваешь, «а если бы ты не пришла?». Я оттолкнул бы ее, назвал бы сумасшедшей и ушел. Потому что для меня нет никого, кроме тебя, Нуйора. Никогда не было по-настоящему. Даже когда я сам этого не понимал. Моя душа узнала тебя задолго до моего разума.
Он опустился перед ней на одно колено, смотря снизу вверх, униженно и искренне.
— Я прошу не прощения за ее поступок. Я прошу прощения за то, что мое замешательство причинило тебе боль. За то, что не защитил тебя от этой грязи даже на мгновение. Я недостоин тебя. Но я умоляю... не отбирай у нас нашего будущего. Накажи меня как угодно. Но позволь мне остаться с тобой.
Нуйора смотрела на него. Она искала в его глазах ложь, фальшь, хотя бы тень самооправдания. Но видела только голую, сырую правду и всепоглощающий страх ее потерять.
Она вспомнила его лицо, когда он выламывал стальные перила, чтобы спасти ее. Вспомнила, как он держал ее на краю скалы после битвы. Вспомнила его слова у огня: «Легче кричать, чем признаться в страхе». Он боялся сейчас. Боялся по-настоящему.
Слезы снова навернулись ей на глаза, но теперь это были слезы освобождения.
— Встань, — тихо сказала она. — Не становись передо мной на колени. Ты мой равный. Или никто.
Он медленно поднялся.
— Я ненавижу ее, — прошептала Нуйора, и это была чистая правда. — И часть меня будет ненавидеть то мгновение, что я увидела, всегда.
— Я знаю, — кивнул он. — И я буду каждый день своей жизни искупать эту секунду.
— Не изгоняй ее, — неожиданно сказала Нуйора. — Изгнание — это бегство. Пусть останется. Пусть видит наше счастье каждый день. Пусть это будет ее наказанием. И ее лекарством.
Аонунг удивленно посмотрел на нее, но кивнул.
— Как скажешь. Все, как скажешь.
Она подошла к нему вплотную, подняла руку и прикоснулась к его щеке. Он замер, боясь спугнуть этот миг.
— Я все еще вижу тебя, Аонунг, — прошептала она. — Но теперь я вижу и твою слабость. И принимаю ее. Как ты принял мою.
И тогда он обнял ее, прижал к своей груди, и они стояли так, пока восходящее солнце не растопило последние кристаллы льда в ее душе. Буря прошла. Она оставила после себя выжженную землю боли, но и очистила воздух. Их доверие было ранено, но не убито. И теперь, зная самые уязвимые места друг друга, они могли построить что-то еще более прочное. Церемония тса'хейлу была не отменена, а отложена. Но теперь она должна была стать не только соединением, но и обетом — обетом прощать, понимать и защищать друг друга от любых бурь, даже тех, что приходят изнутри.