Я вижу тебя.
Похороны Нетейама были исполнены из трагической красоты. Его тело, облаченное в саван из светящихся водорослей и украшенное перьями икран и лесными цветами, которые нашли дети, опустили на глубину у Большого рифа. Песня, которую затянули на'ви Меткайины, была не просто погребальной — она была песнью о единстве, о жертве, о братстве, рожденном в огне. Лесные напевы Нейтири и Ронал переплетались с могучими голосами океанских кланов, создавая новую, горькую и возвышенную мелодию.
Джейк Салли, держась за руку Нейтири, смотрел, как тело его сына скрывается в темноте вод. В его глазах не было мира, но появилась решимость. Решимость, выкованная в горниле потери. Ло'ак стоял рядом, его рука лежала на плече отца. В его взгляде пустота постепенно сменялась холодным огнем — огнем мести и ответственности. Он больше не был младшим братом. Теперь он был наследником.
После церемонии клан медленно возвращался в деревню. Горе все еще витало в воздухе, но его гнетущая тяжесть начала сменяться тихой, сосредоточенной яростью. Воины молча чинили оружие. Женщины готовили запасы. Дети, притихшие и серьезные, помогали, чем могли.
Аонунг и Нуйора оказались вдали от всех, на том самом пустынном пляже, где когда-то сидели, объединенные горем, а потом — надеждой перед битвой. Луна, тонкий серп, выплыла из-за туч, серебря края волн.
Они молчали, но это молчание было иным. Оно было насыщенным, густым, как мед. Все, что они пережили вместе — ненависть, спасение, ревность, горе, битву, потерю, — витало между ними, сплетаясь в незримую, но прочнейшую нить.
Аонунг смотрел на Нуйору. При лунном свете ее сапфировая кожа казалась почти прозрачной, а светящиеся узоры мерцали, как звезды в глубокой воде. Он видел не просто красивую девушку. Он видел воина, чья рана не сломила ее дух. Видел стратега, чей ум был острым, как гарпун. Видел подругу, чье молчаливое понимание стало для него опорой. Видел ту, чье горе он чувствовал как свое собственное.
— Нуйора, — его голос прозвучал тихо, но четко, разрешая тишину.
Она обернулась к нему. Ее голубые глаза, всегда такие гордые и насмешливые, теперь были бездонными и мягкими. В них отражалась луна и... его собственное отражение.
Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Он не сводил с нее взгляда, словно боясь, что если моргнет, она исчезнет.
— Все эти луны... — начал он, подбирая слова с необычной для него осторожностью. — Я смотрел на тебя и видел соперницу. Дочь другой матери. Девушку, которая смела бросать мне вызов. Я видел красоту, которая злила меня, потому что не принадлежала мне. Я видел гордость, которую хотел сломить.
Он стоял так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло.
— Но это было не видение. Это была слепота.
Он медленно поднял руку, и его пальцы, грубые и покрытые шрамами, с невероятной нежностью коснулись ее щеки.
— Теперь... теперь мои глаза открыты. Я вижу тебя, Нуйора. По-настоящему.
Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул такой яркий, такой незамутненный свет, что у нее перехватило дыхание.
— Я вижу силу твоего духа, которая гибка, как водоросль, и прочна, как скала. Я вижу мудрость в твоих глазах, которая направляет меня, когда я теряю путь. Я вижу боль в твоем сердце, и она стала моей болью. И я вижу... я вижу свет, который ты несешь в себе. Свет, перед которым меркнет даже луна. Я вижу тебя.
Слезы выступили на глазах Нуйоры. Но это были не слезы горя. Это были слезы облегчения, признания, долгожданного прорыва. Все ожидание, вся борьба, вся боль — все это привело к этому моменту. К этим словам. К этому взгляду.
Она положила свою руку поверх его, прижимая его ладонь к своей щеке.
— И я вижу тебя, Аонунг, — ее голос дрожал, но был твердым. — Я вижу не наследника, не воина, не того, кем ты должен быть в глазах других. Я вижу тебя. Того, кто несет тяжесть своего народа, но боится показать свою слабость. Того, чье сердце способно на великую ярость, но и на великую преданность. Того, кто исцарапал себе руки, чтобы спасти меня. Я вижу тебя. И я... я тоже шла к этому долго. Через гнев. Через ненависть. Через потери. И теперь я здесь.
Они смотрели друг на друга, и вселенная, казалось, сжалась до размеров этого пляжа, до пространства между их двумя сердцами, бьющимися в унисон.
Аонунг наклонился. Медленно, давая ей каждую долю секунды, чтобы отступить. Но она не отступила. Она потянулась ему навстречу.
Их губы встретились.
Это был не стремительный, страстный поцелуй. Это было тихое, торжественное соединение. Обещание. Клятва. В этом прикосновении была вся их история — горечь ранних обид, ярость схваток, горечь утрат и сладость надежды. Это был поцелуй, который был не началом, а завершением долгого, трудного пути друг к другу и началом чего-то нового.
Когда они наконец разомкнули губы, они продолжали стоять, прижавшись лбами друг к другу, их дыхание смешивалось, а сердца бились в одном, ликующем ритме.
— Я люблю тебя, Нуйора, — прошептал Аонунг, и в этих словах была вся искренность его существа.
— И я люблю тебя, Аонунг, — ответила она, и в ее голосе звучала та же уверенность. — Сейчас и всегда.
Они стояли так, обнявшись, под крошечной луной и бесчисленными звездами, две половинки, нашедшие друг друга в хаосе войны. Их любовь родилась не в нежности, а в огне, и от этого была только прочнее. И пока океан шептал свои вечные песни у их ног, они знали — что бы ни принесло завтра, они встретят это вместе.
—————————————————————————————
Ураааа, долгожданное признание!!