Погребальная песнь и тихое утешение.
Тело Ми'рейи предали океану в тот же вечер. Ритуал был простым и страшным в своей скорби. Вместо радостных песен проводов — лишь глухой барабанный бой и завывание раковин, звучавшее как стон самого моря. Старейшины произносили слова, но Нуйора их не слышала. Она стояла на краю церемониального плота, глядя на безжизненное тело своей духовной сестры, обернутое в саван из светящихся водорослей. Когда тело скользнуло в воду и пошло ко дну, унося с собой часть ее души, она почувствовала, как внутри что-то окончательно обрывается.
Она не плакала. Слезы, казалось, высохли. Она стояла недвижимо, словно вырезанная из сапфира, и лишь легкая дрожь в ее руках выдавала бурю, бушующую внутри. Ее мать и подруги пытались подойти, обнять ее, но она отстранялась, уходя в себя, в свою пустоту.
Когда толпа стала расходиться, к ней медленно приблизился Аонунг. Он не говорил ничего. Он просто встал рядом, плечом к плечу, глядя на то место, где воды сомкнулись над Ми'рейей. Его присутствие было тяжелым и реальным, якорем в том бушующем море горя, в котором она тонула.
— Они отрезали ее плавники, — тихо, без интонаций, проговорила Нуйора, словно продолжая мысль, начатую в ее голове. — Зачем? Что они могут сделать с памятью тулкуна?
— Они хотят понять нас, — так же тихо ответил Аонунг. Его голос был низким и ровным, без привычной резкости. — Узнать наши тропы, наши святыни. Они пытаются вырвать у океана его тайны. Но они не понимают, что тайна — это не информация. Это... душа.
Она повернула к нему голову, удивленная его словами. В них была не солдафонская ярость, а глубокая, почти философская горечь.
— Они убили ее душу, Аонунг. И часть моей с ней.
Он встретил ее взгляд, и в его глазах не было ни капли сомнения.
— Они не смогли убить ее полностью. Пока ты помнишь ее, пока ты носишь ее в своем сердце — она жива. Ее песни, ее воспоминания... они теперь часть тебя. Они не смогли этого украсть.
Эти слова, такие простые и такие верные, проникли сквозь ледяной панцирь ее горя. Неожиданная теплота растопила часть льда в груди. Она молча кивнула, не в силах говорить.
Он протянул руку. В его ладони лежала небольшая, идеально круглая жемчужина темно-синего цвета, цвета глубин в лунную ночь.
— Я нашел ее сегодня утром... до того, как пришли разведчики, — сказал он. — Она напомнила мне цвет твоих глаз.
Нуйора смотрела на жемчужину, потом на него. Это был не показной жест, не попытка купить ее расположение. Это было... напоминание. Напоминание о красоте, которая все еще существует в мире, несмотря на всю его жестокость. О том, что даже в самых темных глубинах можно найти свет.
Она медленно, почти неверя сама себе, протянула руку и взяла жемчужину. Она была теплой от его ладони.
— Спасибо, — прошептала она, сжимая ее в кулаке.
Он кивнул, и в углу его рта дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой, если бы не груз происшедшего.
— Я оставлю тебя одну.
И он ушел, оставив ее на берегу с жемчужиной в руке и с новым, странным чувством, которое боролось с горем в ее сердце. Это была не радость, нет. Но это была надежда. Тонкая, как лучик света в мутной воде.