Ритуал.
Чтобы успокоить клан и почтить оскверненных предков, старейшины решили провести древний ритуал — «Танец Глубинных Теней». Это была церемония, во время которой воины, расписанные светящимися знаками, имитировали сражение с темными силами, угрожающими клану, и в конце прогоняли их, символизируя торжество Эйвы.
Аонунгу, как будущему вождю, выпала главная роль — роль Защитника. А Нуйора, благодаря своему мастерству в плетению и знанию светящихся пигментов, была выбрана для нанесения ритуальных узоров на тела воинов.
Они встретились в пустой церемониальной хижине накануне ритуала. Корзины со светящейся глиной и кистями из шерсти аклу стояли между ними. Воздух был густым и напряженным.
— Сядь, — сказала Нуйора, стараясь, чтобы голос звучал профессионально и холодно.
Аонунг молча повиновался. Он повернулся к ней спиной, и она увидела мощные мышцы его спины, шрамы от старых схваток с падальщиками и... свежие, еще розовые полосы от порезов о коралл, которые она ему когда-то подарила.
Ее сердце сжалось. Она обмакнула кисть в холодную, мерцающую глину и прикоснулась к его коже. Он вздрогнул от прикосновения. Ее пальцы, легкие и точные, начали выводить на его спине сложные спирали и зигзаги — символы волн, копий и неусыпного ока Эйвы.
Они не разговаривали. В хижине было слышно лишь их дыхание и мягкий шелест кисти. Она чувствовала под пальцами тепло его тела, напряжение в его мышцах. Он чувствовал прохладное прикосновение глины и невероятную нежность ее рук, так контрастирующую с той силой, с которой он привык ее видеть.
— Почему ты никогда не говоришь того, что думаешь? — тихо спросила она наконец, выводя линию вдоль его позвоночника.
Он напрягся еще сильнее.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты либо кричишь, либо молчишь. Ты либо насмехаешься, либо командуешь. А когда... когда было трудно, ты пришел ко мне на пляж. А потом снова стал строить из себя неприступную скалу.
Он молчал так долго, что она уже подумала, что он не ответит.
— Легче кричать, чем признаться в страхе. Легче командовать, чем просить о помощи, — проговорил он наконец, и его голос был приглушенным. — Я не умею по-другому. Меня не учили.
Ее рука замедлила ход. Эти слова были похожи на то, что говорил Нетейам, но звучали гораздо более уязвимо.
— Меня тоже ранили твои слова, Аонунг. Про мою мать. Про то, кто я.
Он глубоко вздохнул.
— Я знаю. И я... сожалею. — Это далось ему с огромным трудом. — Я сказал это, чтобы задеть тебя. Потому что твое безразличие ранило меня куда сильнее, чем любые слова.
Она закончила узор на его спине и медленно обошла, чтобы встать перед ним. Его грудь была такой же мощной, испещренной шрамами и светящимися линиями. Но сейчас его лицо было беззащитным. Он смотрел на нее, и в его глазах не было ни высокомерия, ни гнева. Только усталость и та самая сырая искренность, которую она видела в ночь на пляже.
— Я не была безразлична, Аонунг, — тихо призналась она. — Я была ранена. Это не одно и то же.
Он медленно кивнул, понимая разницу. Его взгляд упал на ее запястье, где на кожаном шнурке висел тот самый белый коралл, рядом с которым теперь красовалась новая, только что законченная ею подвеска — с узором из сломанного коралла и красных нитей.
— Ты все еще носишь его, — сказал он с горькой ухмылкой.
— Это напоминание, — ответила она, касаясь подвески. — О том, что даже самая острая рана может зажить. И что под грубой поверхностью может скрываться что-то... ценное.
Их взгляды снова встретились, и на этот раз в них не было вызова. Было понимание. Признание той боли, которую они причинили друг другу, и того странного, хрупкого моста, который начал строиться между ними через спасение в воде, ночные разговоры и теперь — через это тихое признание в понимании друг друга.
Он поднял руку, и его пальцы, грубые и испачканные глиной, медленно, давая ей время отпрянуть, коснулись подвески на ее шее. Он провел по узору, ощущая текстуру плетения.
— Это красиво, — прошептал он.
В хижину вошел обеспокоенный старейшина. Они отпрянули друг от друга, как будто их застали за чем-то запретным. Но что-то изменилось. Стена между ними дала первую, настоящую трещину. И через нее наконец начал пробиваться свет, такой же яркий и теплый, как светящиеся узоры на их коже.